Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

CLOSED

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 

Рецензии

  • Рецензия Елизаветы Биргер на книгу "Нота"  (2012-06-14)

    У Олега Дормана (хоть он и скромничает, не ставя себя в авторы книги; даже если бы этот рассказ и мог состояться без его участия, то выглядел бы совершенно иначе) есть потрясающая способность выжимать из своих героев какую-то особо пронзительную интонацию — когда человек говорит отстранённо, почти безэмоционально и вдруг в нескольких предложениях даёт смысловую выжимку собственной жизни. Это и происходит на первых страницах «Ноты». Сначала Рудольф Борисович Баршай сообщает нам, что он музыкант (уже показательно, что он не говорит «дирижёр» или тем более «скрипач»), тридцать лет назад уехал из Советского Союза и живёт в Швейцарии, а жена его, Елена — органистка. В Швейцарии красиво, говорит он, похоже на места его детства. Есть одна гора, «совсем как там была у нас, в станице Лабинской — Железная гора. Когда я гуляю и иду мимо, то, бывает, очень волнуюсь».

     далее »

 
 
 
 
 
 
 
 

Книга Враги общества. Огонек (27.08.09)

Это было задумано как интеллектуальная дуэль в форме обмена письмами двух французских интеллектуалов: Уэльбека, автора "Элементарных частиц", все знают, философ Леви во Франции популярен не менее. Оба на родине имеют статус изгоев, оба закалены в боях с прессой, которая, как выясняется, не щадит их за радикализм во взглядах. Собственно, это их скорее объединяет, и дуэль быстро превращается в дуэт. Первая тема рождается сама собой: возможно ли интеллектуалу быть искренним? Леви, например, считает, что это "унизительно и пошло".

Вот какие советы дает Леви интеллектуалу: хочешь ходить "в телевизор", хочешь славы? Помни, что это опасно для здоровья. Поскорее придумай себе маску, сынок,-- прежде чем тебе ее навяжет общество. Это дает возможность сохранить "внутреннее существо". Уэльбек, в свою очередь, признается, что давно хотел исповедоваться перед читателем, но не умеет. И предлагает Леви попробовать снять маски.

Далее на протяжении 400 страниц перед нами разворачивается настоящая драма: мы видим, как два человека, принадлежащих к одной социальной и интеллектуальной прослойке (политические убеждения не в счет), мучительно сдирают маски, пытаются довериться друг другу, тем самым демонстрируя нам главную психологическую проблему XXI века -- кризис коммуникации.

Вообще тема искренности тут подана очень интересно, и, между прочим, она как бы отталкивается от "русской духовности". Леви пишет, что "патологически боится исповедальности", когда речь идет о серьезных вещах. Естественность, пишет он, каждый раз оборачивается нервным срывом. Лучше пустить зрителя и читателя по ложному следу, говорит он, сравнивая современного интеллектуала с фальшивомонетчиком. Мастерство пряток лучше душевного стриптиза в стиле "будь самим собой". Пишут ведь не для того, чтобы докопаться "до себя", а напротив, чтобы стать другим.

От самоанализа они переходят к анализу страны: Франция, пишет Уэльбек, сегодня впала в моральную депрессию после славных 30 лет (1950-1980). "Я любуюсь французами 1950-х, -- пишет он, -- потому что в них была надежда, которая сегодня есть у русских. Как бы мне хотелось быть русским и юным, вернуться в наивность века, боготворить Гагарина, смеяться над де Фюнесом".

Истоки нынешнего пессимизма были еще в наших родителях, соглашаются оба. Оба вглядываются в свои семьи и не находят в них ничего похожего на традиции и веру. "Атеизм во втором поколении холоден, безнадежен и является бессилием". О своей матери Уэльбек пишет, что у нее был своеобразный духовный заппинг (беспорядочное переключение каналов): была и коммунисткой, и буддисткой, и даже православной христианкой.У нас была религия, потом ее заменила вера в коммунизм (дедушка и бабушка Уэльбека голосовали за коммунистов). Потом не стало и коммунизма, и мы, так сказать, возвращаемся к истокам, размышляет Уэльбек. Но это возвращение едва ли искренно -- на самом деле вернуться некуда. И именно невозможность верить во что бы то ни было является наиболее тяжким наказанием для нас.

Дойдя до определенной степени саморазоблачения, Уэльбек рисует и собственный портрет: патологически не способен подчиняться общественным нормам, избегал ответственности и вообще при всяком случае старался увиливать и линять. "Я выхожу из моего уютного дома, стараюсь незаметно пересечь общее пространство и укрыться в другом уютном доме. Я хочу уцелеть. Любая борьба бессмысленна". Леви все же уверен, что надо бороться за идеалы, надо (в этом месте они искренне спорят). Уэльбек убеждает собеседника, что у него не может быть никаких долгов и обязательств перед Францией. "Я -- не дерево, а камень, который можно переложить в любое место". И единственное, что его связывает с родиной, -- это язык.

Я не понимаю, почему привычка задаваться "вечными вопросами" считается сугубо российским явлением, а стало быть, делом бессмысленным и постыдным? Нормально все, ребята, меньше комплексов. Это и есть -- нормальная работа для интеллектуала. У французов все то же самое.

За исключением одного пункта. Оба, как и положено интеллектуалам, демонстрируют запредельный для переписки уровень цитирования и ссылок -- от Канта до Махараля Пражского (талмудист XVI века); тут тебе и Кожев, и Паскаль, и Беньямин. Но при этом собственные обобщения порой -- на уровне "поэзия несравненно более великая штука, чем проза" или "для писателя важен не только стиль, но и слух". Причем произносится это все на полном серьезе и после мучительных раздумий. Думая, почему же такой контраст, ведь оба собеседника умницы неимоверные, ты приходишь к совершенно парадоксальному выводу.

Дело в том, что французская интеллектуальная традиция предполагает тщательное изгнание беса рефлексии, в том числе и в виде той же исповедальности, о чем пишет Леви в начале книги. Он вспоминает, как отец учил не говорить лишнего, "облучаться" философией и литературой, "закалять свой разум истиной", не давая себе ни в чем поблажки. Между тем для появления собственной мысли необходима, кроме знания, еще и атмосфера свободы, вольного духа, фантазии: без лишнего не появится и нужного, и важного. Русский интеллектуал, подумалось вдруг, в отличие от французского, большой фантазер, но, может быть, в этом и наше спасение? Проигрывая западному в фундаментальности, выигрывает в смелости, в полете мысли. Недаром Уэльбек пишет, что, мол, в России люди бедные, но живые, а в Европе -- мертвецы. Банальная мысль, да? А все равно приятно.

 

Андрей Архангельский

Огонек (27.08.09)