Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

 Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 Захаживайте в гости:

 www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 

Рецензии

  • Рецензия Елизаветы Биргер на книгу "Нота"  (2012-06-14)

    У Олега Дормана (хоть он и скромничает, не ставя себя в авторы книги; даже если бы этот рассказ и мог состояться без его участия, то выглядел бы совершенно иначе) есть потрясающая способность выжимать из своих героев какую-то особо пронзительную интонацию — когда человек говорит отстранённо, почти безэмоционально и вдруг в нескольких предложениях даёт смысловую выжимку собственной жизни. Это и происходит на первых страницах «Ноты». Сначала Рудольф Борисович Баршай сообщает нам, что он музыкант (уже показательно, что он не говорит «дирижёр» или тем более «скрипач»), тридцать лет назад уехал из Советского Союза и живёт в Швейцарии, а жена его, Елена — органистка. В Швейцарии красиво, говорит он, похоже на места его детства. Есть одна гора, «совсем как там была у нас, в станице Лабинской — Железная гора. Когда я гуляю и иду мимо, то, бывает, очень волнуюсь».

     далее »

 
 
 
 
 
 
 
 

Гоголиана Владислава Отрошенко

М. ПЕШКОВА - Всё собираюсь в Италию, учу язык. Книги по страноведению уже не читаю, а проглатываю. Вот и новую книгу прозаика и эссеиста Владислава Отрошенко «Гоголиана и другие истории» о русских писателях в «стране сапога» одолела в два присеста. А теперь обращаюсь к автору. Кажется, о Гоголе уже написано столько за две сотни лет со дня его рождения. Вдруг современный российский писатель пишет про Николая Васильевича. Это что – такая любовь к Гоголю? Или Гоголь – это именно тот автор, чьё бытие, бытие в литературе не даёт покоя? 

В. ОТРОШЕНКО – Вообще Гоголь вошёл в меня с детства, потому что когда я  был совсем маленький, мой папа мне почти никогда не читал книжек. Однажды я заболел ангиной, и папа – не знаю, как это пришло ему в голову, - когда у меня была высокая температура, я не мог уснуть, решил мне почитать «Вия». И я уснул, и постепенно те образы перешли в сновидения, и тогда я услышал это слово «Гоголь». Услышал его текст, и потом дома появился маленький шеститомничек Гоголя с барельефом. И вот я это всё вспоминаю сейчас и понимаю, что так получается, что какие-то вещи входят в жизнь с детства. Потом моя первая поездка в Италию была в 1996 году. Я приехал, попал в Рим и не пошёл смотреть Колизей, Форум и всё прочее – все эти достопримечательности. Я побежал первым делом, вооружившись картой, на улицу Via Sistina, при Гоголе это назвалось Via Felice. И я побежал разыскивать его квартиру. Как-то у меня было такое желание прикоснуться к этому дому, увидеть, где писались «Мёртвые души». Когда я нашёл эту табличку, что вот здесь, в этом доме, Николай Васильевич Гоголь, русский писатель, с такого-то по такого-то работал над романом «Мёртвые души», я, знаете, испытал такое счастье, как, если бы я на луну попал. Я думал, что я первый открыл это место, эту табличку, этот дом. 

Потом так сложилась судьба, что я подолгу жил в Италии и, конечно, обходил, объездил все гоголевские места. Я был в порту Civitavecchia, куда Гоголь часто приплывал, и откуда уплывал. Это недалеко от Рима, чуть севернее Рима, на побережье, крупный порт. И в то время, когда туда путешественники приезжали из Европы, через Балтийское, Средиземное море, потом приплывали в Италию в порт Civitavecchia. Гоголь не раз бывал в этом порту, отплывал во Францию, в Марсель. Я был в Неаполе – там, где он часто бывал, гостил у графини Софьи Апраксиной, которая там арендовала дворец. Когда я первый раз ехал в Италию и выбирал, какие бы мне книжки с собой взять, сказал жене: «Возьму-ка я вот этих двоих: Катулла и Гоголя – обоих на родину свожу». Гоголь говорил, что Италия – родина его души. Писал своей ученице Балабиной, когда впервые очутился в Риме, что как будто здесь проснулся от всего, от этого кошмарного сна: от снегов, от департаментов российских, всех чиновничьих дел. Для него Рим – это был город-рай такой; и я взял этот томик Гоголя и привёз туда. А Катулл – понятно – он вообще родом с Апеннинского полуострова. Такое особое, конечно, чувство возникает, когда ты, допустим, читаешь какие-то куски «Мёртвых душ» и понимаешь, что это здесь было написано. Николай Васильевич Гоголь на меня оказывает очень сильное воздействие, его письмо, всё его жизненное поведение, потому что, на мой взгляд, это первый писатель как таковой. Просто архетип русского писателя: бездомный, бездетный, неустроенный. При этом в литературе он… Ну, Пушкин – понятно, у Пушкина была ещё помимо литературы масса всяких дел. У него была светская жизнь, у него была семья, у него были друзья, у него были карты, наконец… 

М. ПЕШКОВА – Он был издателем. 

В. ОТРОШЕНКО – Он был издателем. Он жил многогранной жизнью и нельзя сказать, что он был таким монахом в литературе. Нет, он был очень многогранным человеком. Литература была одним из его блистательных дел. Вообще человек любящий жизнь во всех его проявлениях. Женщины. Понятно, да? А Гоголь был таким монахом от литературы фактически. И он был первый, кто поставил это дело как дело жизни и смерти. Не напишутся «Мёртвые души» - значит жить невозможно. Пишутся «Мёртвые души» - всё прекрасно, не пишутся – это смерть. И он так и умер. От «Мёртвых душ», оттого что они дописались, потому что не могли дописаться. Я считаю, что Гоголь – это такой первообраз русского писателя, который ставит литературу как главное дело своей жизни. Ни как хобби, ни как увлечение, ни как проявление какой-то своей одарённости, а просто как служение. Поэтому, мне, скажем так, близок такой подход к литературе. 

М. ПЕШКОВА – Написав эту книгу, которую вы озаглавили «Гоголиана и другие истории». Почему, именно, Гоголиану вы выделили в отдельную часть книги, в отдельное исследование? В общем-то, это тянет, конечно, на диссертацию. С другой стороны, это такой концентрат литературы, что не говорить об этой книге невозможно. 

В. ОТРОШЕНКО – Когда мы составляли с Софьей Морозовой эту книгу, мы долго думали над названием и над составом. И там всё не случайно, что будет вначале, что будет главным, что за чем будет следовать… Как-то мы с ней сошлись, что определяющим в этой книге остаётся фигура Гоголя. В этой книге эссе и о других писателях, философах, там есть и художественные рассказы, посвящённые Катуллу; там Шопенгауэр и Ницше, Тютчев и Пушкин; и Ходасевич с этой историей про речку Бренту. Но Гоголь всё-таки – это писатель, который создал особый алгоритм поведения писательского. Он создал алгоритм поведения, в котором жизнь твоя и литературное произведение переплетается в такой тесный клубок, что твоя жизнь без произведения, без литературы, без писания – невозможно. И писание без жизни невозможно. Жить и писать становятся синонимами. 

Знаете, у Ролана Барта есть такое прекрасное эссе, в котором он говорит, что писать – это не переходный глагол. Как нельзя сказать: бегать что, так и нельзя писать что. Писать – это просто писать. Писать во что бы то ни стало. Хоть умереть, но написать то, что ты решил написать, и то, что тебе дал бог написать. Поэтому Гоголь стал ключевой фигурой в этой книге. Потому что там говорится о таких историях в мировой литературе и мировой философии, когда произведение появлялось не просто на свет случайно - как «Мир как воля и представление» Шопенгауэра - а когда человеческое существо вовлекалось в создание этого произведения как будто бы высшей волей, как будто помимо собственной воли. И, собственно говоря, Гоголь для понимания таких других таких же моментов в истории литературы, когда произведение либо должно было написаться, либо автор должен был просто умереть и погибнуть, остаётся ключевой фигурой. И я рад, что это название – Гоголиана – практически сразу возникло, когда писались эти эссе.  

М. ПЕШКОВА – Я хочу направить ваши стопы к самому первому эссе - к паспорту Гоголя. Что это была за история? 

В. ОТРОШЕНКО – Очень часто я сталкивался с тем, что те, кто прочитали это эссе, подозревали меня в том, что я это выдумал. 

М. ПЕШКОВА – Я и убеждена по сию минуту. 

В. ОТРОШЕНКО – Так вот, я хочу признаться сейчас и здесь, что в этой книге нет ничего выдуманного, кроме одного абзаца. Во всей Гоголиане есть один небольшой абзац в эссе «Гоголь и призрак точки», где мне это было просто необходимо. Я нигде это взять не мог, и пришлось выдумывать самому. Мне хотелось, чтобы у «Коляски» гоголевской было продолжение. Мне всегда казалось, что она как будто не дописана, хотя она гениально дописана. А у меня было такое ощущение, что она как будто бы брошена на полпути, как будто бы там могло грезиться… или мерещиться какое-то продолжение. Но я там позволил себе выдумать такой эпизод, что Данилевский якобы видел в рукописи Гоголя продолжение «Коляски», и я его процитировал. Это единственное на всю Гоголиану. Всё остальное там – я ручаюсь – это всё подлинное, это основано на документах, в том числе и история с паспортом. История странная, невероятная, когда Гоголь обращается к царю Николаю I будучи за границей, имея на руках заграничный паспорт, он к нему обращается с просьбой выдать ему паспорт заграничный. И в письме он пишет: «Прошу Вас выдать мне такой паспорт – особый, чрезвычайный, чтобы при его виде склонялись все начальства, перед которыми буду проходить я». Вот, чтобы он предъявил этот паспорт – и, чтобы все ниц падали. 

 Ну, царь получил это письмо. Не знаю, как долго они его перечитывали, но министр иностранных дел Нессельроде, министр двора Адельберг – они втроём это письмо читали, перечитывали, потому что эти ведомства отвечали за выезд подданных за границу. Крутили-вертели это письмо, не знали, вообще, что Николаю Васильевичу-то и ответить. А потом всё-таки царь поручил – насколько я понял, - потому что письмо пришло от Адельберга Гоголю. И письмо очень удивительное. Там такой, знаете,… даже скулы сводит у чиновника, когда он пишет это письмо. Он пытается как-то сдерживать себя, но чувствуется, что какая-то гримаса за этим стоит – то ли смеха, то ли какого-то удивления дикого, когда он пишет, что «Его величество повелело сказать мне вам, что таковых паспортов, какой вы просите никогда и никому не выдавалось». То есть, они даже не могли сформулировать. Там не было сказано, что паспорт такой - фантастический, нелепый, что за паспорт такой, и как, вообще, такой паспорт можно выдать, чтоб все ниц падали. 

Но история фантастически выглядит, как будто бы вымысел. Но вы знаете, это мой принцип, моей эссеистике. В прозе понятно всё. В прозе воображение и вымысел играют важнейшую роль. Если ты прозаик, если ты не обладаешь силой воображения, если ты не можешь увидеть, придумать и вообразить то, что ты пишешь, то ты тогда вообще ничего не сделаешь. А вот с эссеистикой у меня принцип другой. Я считаю, что нужно в самой действительности находить что-то такое, что выглядит как вымысел – и вот тогда это доставляет огромное удовольствие. То есть найти такие факты, которые выглядят фантасмагорично, которые выглядят выдуманными, как будто бы ты их придумал, но при этом, чтобы они были подлинными. Это для меня самое большое счастье, когда удаётся построить эссе, построить его сюжет на таких вещах. И вся эта книга, собственно, построена на таких сюжетах, поэтому я называю её в подзаголовке «книга эссе-новелл», потому что это сюжетные вещи и за каждой из них стоит некая история, которая выглядит фантастично, но не потому, что я так решил, а потому что реальность так решила. 

М. ПЕШКОВА – Как себя вёл Гоголь, когда ему приходилось показывать свой загранпаспорт, и почему он решил, что ему нужен тот самый паспорт, что все должны перед ним ниц падать, взглянув на этот необычный паспорт? 

В. ОТРОШЕНКО – Как раз интересно, как он себя вёл с паспортами, ведь до того как он у государя императора запросил этот фантастический паспорт, известно, как он обращался со своим старым паспортом. Вот они пересекают границу, таможенный чиновник в каком-то альпийском селении просит пассажиров дилижанса предъявить паспорта – все достают, предъявляют паспорта, Николай Васильевич не предъявляет… 

М. ПЕШКОВА – Он любил наверху сидеть, на самой высокой полке, никогда не спускаться вниз? 

В. ОТРОШЕНКО – Любил. Любил ездить на верхних полках дилижанса – тоже я там об этом пишу. Сёстрам написал, что на нижних полках в общем купе его придавят толстые немцы. Страх такой, что его сожгут в дилижансе – это тоже особые гоголевские заморочки, говоря современным языком. Так вот, всех просят предъявить паспорт, все предъявляют, только Николай Васильевич не показывает. Сначала молчит, чиновник ещё раз задает вопрос. Он говорит: «Нет, не покажу паспорт». Ну, тот в изумлении ждёт, что будет дальше. Тогда уже друзья Гоголя начинают к нему подступать, говорят: «Николай Васильевич, покажите паспорт». Он начинает делать вид, что он не знает, где паспорт. Начинает рыться в чемоданах. А друзья знают, что паспорт в кармане у него лежит. Он где-то в каких-то сумках, чемоданах его ищет. Те говорят: «Ну, полноте, Николай Васильевич, покажите паспорт! Не пускают, ехать же надо». 

М. ПЕШКОВА – Время-то идёт. 

В. ОТРОШЕНКО – Время идёт, да. Наконец он засовывает руку в карман – он знает, где лежит паспорт – даёт его чиновнику. Чиновник прочитывает, пытается отдать его Гоголю – тот не берёт его назад. Не берёт назад, вот и всё. Надо ехать – он не берёт теперь назад паспорт. Чиновник вообще уже не понимает, как реагировать на это. В других случаях, когда ему удавалось всё-таки не показать паспорт, он тайком потихоньку к дилижансу пятился и пытался проехать, не показывая паспорт. Почему, зачем? Я об этом думал. Я в эссе пишу, что речь идёт об архетипе какого-то великого паспорта. Есть юнговские архетипы: архетип великой матери, великого отца. Архетип великого паспорта, на мой взгляд, который мерещился Гоголю – это паспорт, с которым можно проходить любые пространства, в том числе, например, паспорт, который можно предъявить у врат рая. Ведь не случайно паспорт он запросил в тот период, в самый тяжелейший период его жизни: «Мёртвые души» не пишутся, на него находит страх смерти постоянный. Причём страх смерти – не то, что он умрёт просто физически, а что он умрёт, не дописав «Мёртвые души». Он помышляет поехать к гробу господню в Иерусалим. И в то же время он чувствует, что у него не хватает на это внутренних сил. 

И вот эти мучения, эта мука, которая его одолевает, порождает такие фантомы, такой паспорт. То есть как будто бы в предчувствии чего-то, своей смерти как писателя. Потому что это был тот период, когда Гоголь написал Смирновой, фрейлине двора, своей подруге, жене калужского губернатора, с которым был очень близок. Он написал ей письмо, в котором написал: «Бог отъял от меня способность творить». Понимаете, для Гоголя это было равносильно смерти. И в этот период является эта идея великого паспорта. Это всё не случайно. Знаете, в Гоголе всё, как в его поведении в жизни, вообще в его жизненной судьбе, - так же, как в его литературе. С этим паспортом история страшно смешная. Она смешная, в то же время там много трагического. И так во всём. В его жизни так всегда было: трагическое и смешное в его жизни постоянно переплетались. 

М. ПЕШКОВА – Но его ведь не назовешь шутом, этого трагика. Что же получается в итоге с Гоголем? 

В. ОТРОШЕНКО – В том-то и дело, что это не шутовство, и это исходило не из каких-то причуд и капризов, а это исходило из какого-то глубинного внутреннего разлада с самим собой, и с жизнью. Непонятность его поведения – скажем так, мягко, потому что существуют и более жёсткие мнения о поведении Гоголя. Например, есть книга известная Владимира Чижа, русского психиатра, который просто прямым текстом в книге пишет – она называется «Болезнь Гоголя» - что Гоголь страдал паранойей. И приводит доказательства медицинские разные. Но всё это не так. 

Это не совсем так или даже совсем не так. Это исходило просто из внутренней трагедии, которая незримо, латентно переживала гоголевская душа, которая была по-особенному устроена. Гоголь мог писать только в состоянии наивысшего вдохновения. Он не мог сидеть и методично работать, как работает нормальный романист: изо дня в день, пишется - не пишется, есть вдохновение - нет вдохновение. Надо сидеть и работать. Гоголь так не работал. Он даже так и написал, знаете, в одном из писем, что он верит, что, если придёт урочный час, то за несколько недель напишется то, на что нужны десятилетия кропотливого труда. Понимаете, во что он верил? Он верил, что бог ему даст в какой-то момент написать то, что он хочет. Поэтому устройство этой души было очень-очень непростое. И вообще структура или состав его вдохновения, химия его вдохновения – это была сложнейшая вещь. Он мог только писать при какой-то очень бурной реакции душевной. То есть на высшей точки маятника, на высшей точки кипения. Только так – по-другому нет. Поэтому Гоголь писал с такими перерывами, поэтому он писал с такими взлётами и падениями. И поэтому у него так всё трудно продвигалось. Он сам говорил про «Мёртвые души», что «Иное предложение, - это я цитирую прямо его, - приходится клещами вытаскивать». То есть, ему очень тяжело писалось, и очень трудно писалось именно потому, что он себе…. Вернее, не он себе поставил задачу такую - а так его создал бог, такова была форма его вдохновения, форма его души писательской. Только так мог писать, поэтому судить о поступках Гоголя нужно, имея в виду эти вот вещи. 

Во всей Гоголиане, конечно, очень много странного. С одной стороны, эта история с паспортом, или история с другим Гоголем. Там есть такое эссе «Гоголь и Гоголь», где вообще фантастические вещи происходят, когда Гоголь пишет в Петербург своему другу Прокоповичу и приказывает ему фактически разыскать в Петербурге другого Гоголя. И причём не просто разыскать его, а сказать ему, чтобы он под его именем не писал, и предупредить книгопродавцев, издателей, чтобы не принимали у этого Гоголя никаких сочинений. А если он даже явится – надо сличить его, и пусть друзья подтвердят, настоящий это Гоголь или нет. 

Этим всё не кончается. Дальше вообще фантастическая история происходит. Ему посылают вексель - гонорар за «Мёртвые души» - это выручка от продажи первого четырёхтомника в полном собрании сочинений Гоголя, в котором были впервые изданы «Мёртвые души» уже как входящие в состав его сочинений. Это было издано типографией Бородина в Петербурге. Там была очень сложная история. Бородин выпустил контрафакт большой очень. Тираж очень долго не продавался, потому что по бросовым ценам сбрасывали книги всем книгопродавцам Москвы и Петербурга за копейки, и в огромном количестве это всё шло, а гоголевский тираж не продавался. И вот, когда он всё-таки продался, когда Бородин нажился, и типография Бородина и корпорация нажилась на сочинениях Гоголя – потом продался кое-как гоголевский тираж. Выручка была довольно большая - 4 тысячи рублей серебром. Это 16 тысяч франков – огромная сумма. Потому что квартиру Гоголь снимал на Via Sistina за 120 франков в месяц. Ему посылают вексель, и этот вексель куда-то пропадает, исчезает. Начинается история, начинают подозревать, что Прокопович куда-то дел этот вексель или Жуковский, через которого передали. 

И в какой-то момент Гоголь вмешивается в эту историю, когда уже к нему Жуковский обратился и сказал: «Николай Васильевич, что за история вообще непонятная. Пропал вексель на 4 тысячи рублей». И Гоголь заявляет, что эти деньги получил во Франкфурте другой Гоголь, и что это другой Гоголь получал и письма за него во Франкфурте. Что этот другой Гоголь вообще беспутный человек, у него дети есть, жена. Не надо его преследовать, а то последнюю рубашку с него снимите. Да, он человек беспутный, но что же поделаешь и так далее. В эту историю были вмешаны очень многие люди. В неё были вмешаны: банкир Гейне, оба банкира Ротшильда брата – франкфуртский и неапольский, наши посланники – Потоцкий в Неаполе, Убри – наш посланник во Франкфурте. И это он говорит не то, что маме или сестре – он маме и сёстрам морочил голову. Маме мог написать письмо из Москвы, а нарисовать штемпель из Триеста, и писать, что «я вижу сейчас адриатические волны, прекрасное море, купаюсь». А в это время он сидит в доме Погодина в мансарде и пишет маме письмо и рисует штемпель. 

М. ПЕШКОВА –Это на Девичьем поле? 

В. ОТРОШЕНКО – Да – на Девичьем поле, совершенно верно. А тут эту историю о другом Гоголе – он её внедряет куда – в сознание Жуковского, в сознание Ротшильда, в сознание банкира Гейне, в сознание наших посланников. То есть, это все очень серьёзные люди, и он разыгрывает эту историю. Фантастическая вещь! Я, когда все материалы этого эссе собирал, просто глазам своим не верил, когда всё это читал, эти письма читал. Я долгое время посвятил работе именно над этим эссе «Гоголь и Гоголь». И всё время вставал, конечно, вопрос: зачем это Гоголь делал? Что это был за другой Гоголь, и был ли этот другой Гоголь. Все эти ответы можно найти в эссе. Я сейчас хочу одно только сказать. Вы знаете, у Достоевского тема двойничества была очень хорошо разработана в его литературе, и мы знаем, что Достоевский, можно сказать, пионер этой темы в русской литературе. Но, оказывается, Гоголь, который этой темы вроде бы не касался в своей литературе – оказывается, он ее разработал собственной жизнью и двойничество Гоголя, что называется, в натуральном масштабе, когда не вымысел какой-то литературный, а когда это жизнью разыгрывается. Причём истории, которые связаны с крупными деньгами, с крупными людьми, очень важными. Это не такие, что называется, шутки-розыгрыши – это серьёзно всё было. 

Ну, уж не говоря, что Гоголь постоянно создавал своих двойников. Он, когда подписывался в подорожных книгах, писал, что он Гоноль, а не Гоголь. Гогель. Каких только не придумывал себе имен. Отказывался: едет с человеком в экипаже, который его узнает – человек серьёзный, офицер, артиллерист и друг Аксакова; он: «Николай Васильевич» - к нему, со всей душой; а он говорит: «Нет, никакой я не Николай Васильевич. Я Гогель» и всю дорогу на протяжении трёх суток из Петербурга в Москву он разыгрывает из себя Гогеля, сироту, у которого ни матери, ни отца. И вообще рассказывает там совершенно невероятные истории про свое бедственное положение. А потом они – Бах! – приезжают в Петербург и через три дня в доме Аксакова этот артиллерийский офицер - Пеккер по фамилии – встречает Гоголя, с которым он ехал в дилижансе, который представлялся Гоголем. И там, представляете, какой скандал. Причём это был не просто артиллерийский офицер – его батюшка был сенатор Пеккер. А Гоголь вообще в юности у его батюшки служил в министерстве внутренних дел. 

Понимаете, если бы я даже захотел, я бы такое не придумал. Вот, когда пишешь о Гоголе, нужно свою фантазию убирать вообще. О Гоголе нужно писать как бы превратив себя в такой приёмник и принимать в себя трансляцию. Трансляцию его жизни. Потому что там столько фантастического, что нужно включать какие-то другие механизмы творчества. 

М. ПЕШКОВА – Чемодан то собираю, то разбираю вновь. В Рим так и не случилось поехать – вот и брожу мысленно по гоголевским местам с книгой Отрошенко, прижав к левой груди словно учительница.