Хорошо темперированный клавир


«Каждому человеку Всевышняя определила свою тональность — и Каспер умел её слышать. Лучше всего ему это удавалось в то краткое беззащитное мгновение, когда, оказавшись поблизости, люди ещё не знали, что он вслушивается в них».

Глаза по нитям строчек бегут, разматывая клубки историй. И каждая звучит. Мелодия, ритм, гармония, фактура. Вы слышите голоса книг? Представьте себе книжный оркестр. Закройте глаза. Прислушайтесь. Или не так... Если бы книга была птицей, деревом, рекой о чём бы она пела, шелестела, волнилась? Книги отражаются в нашем молчании. Музыка очень тактична и точна. Поэтому вот вам партитура этой игры — каждый музыкальный отрывок — отражение краешка литературного произведения.

Главный герой «Тишины» Питера Хёга обладал уникальным слухом — чувствовал, в каких тональностях звучат люди. Попробуйте прислушаться к своему внутреннему Касперу Кроне и услышать, какими произведениями были бы книги, если бы они были музыкой.

 

 

1. До мажор (Сергей Прокофьев — Прелюдия op.12 №7) — «Вафельное сердце» Марии Парр.


 

Это была переменка после математики. Почти все съели завтрак и выходили из класса. Эллисив сидела за столом и что-то писала. Когда Лена проходила мимо Кая-Томми, он прошелестел так тихо, что Эллисив не услышала:

— Гнать девчонок из нашего класса в шею!

Лена резко остановилась. У меня свело затылок. Другие мальчишки тоже поняли: что-то будет. И все уставились на Лену и Кая-Томми. Лена стояла прямая, как ржаной крекер, с мышиными хвостиками косичек, и была в такой ярости, что я боялся дышать.

— Если ты скажешь это ещё раз, я так тебе звездану, что улетишь в сортир и дальше, — прошипела она.

Кая-Томми криво улыбнулся, чуть наклонился вперед и повторил:

— Гнать девчонок из нашего класса!

Удар! Лена Лид, мой лучший друг и соседка, так съездила Кая-Томми по физиономии, что он отлетел прямо к столу Эллисив. Всё выглядело как в кино. Точь-в-точь кино, я такое сам видел, хотя мне нельзя смотреть фильмы «старше пятнадцати». И сделала это Лена Лид. Только что освобожденной от гипса рукой она нанесла удар, о котором шли разговоры ещё много недель. Не считая скулежа поверженного на пол Кая-Томми, было совершенно тихо. Все были потрясены, включая Эллисив. Что как раз не странно — ей, считай, на голову ученик свалился. Но когда Лена пошла к двери, чтобы выйти из класса, наша учительница сердито закричала:

— Куда ты собралась, Лена Лид?

— К директору, — ответила Лена.

 

 

2. До минор (Альфред Шнитке — Concerto Grosso №1 op.119: V. Rondo) — «Школа для дураков» Саши Соколова.


 

Помню, я обратил внимание на чью-то дачу и подумал: вот дача, в ней два этажа, здесь кто-то живёт, какая-нибудь семья. Часть семьи живёт всю неделю, а часть только в субботу и в воскресенье. Потом я увидел небольшую двухколёсную тележку, она стояла на опушке рощи, возле сенного стога, и я сказал себе: вот тележка, на ней можно возить разные вещи, как то: землю, гравий, чемоданы, карандаши фабрики имени Сакко и Ванцетти, дикий мед, плоды манговых деревьев, альпенштоки, поделки из слоновой кости, дранку, собрания сочинений, клетки с кроликами, урны избирательные и для мусора, пуховики и наоборот — ядра, краденые умывальники, табели о рангах и мануфактуру периода Парижской коммуны. А сейчас вернется некто и станет возить на тележке сено, тележка очень удобная. Я увидел маленькую девочку, она вела на верёвке собаку — обыкновенную, простую собаку — они шли в сторону станции. Я знал, сейчас девочка идёт на пруд, она будет купаться и купать свою простую собаку, а затем минует сколько-то лет, девочка станет взрослой и начнет жить взрослой жизнью: выйдет замуж, будет читать серьёзные книги, спешить и опаздывать на работу, покупать мебель, часами говорить по телефону, стирать чулки, готовить есть себе и другим, ходить в гости и пьянеть от вина, завидовать соседям и птицам, следить за метеосводками, вытирать пыль, считать копейки, ждать ребёнка, ходить к зубному, отдавать туфли в ремонт, нравиться мужчинам, смотреть в окно на проезжающие автомобили, посещать концерты и музеи, смеяться, когда не смешно, краснеть, когда стыдно, плакать, когда плачется, кричать от боли, стонать от прикосновений любимого, постепенно седеть, красить ресницы и волосы, мыть руки перед обедом, а ноги — перед сном, платить пени, расписываться в получении переводов, листать журналы, встречать на улицах старых знакомых, выступать на собраниях, хоронить родственников, греметь посудой на кухне, пробовать курить, пересказывать сюжеты фильмов, дерзить начальству, жаловаться, что опять мигрень, выезжать за город и собирать грибы, изменять мужу, бегать по магазинам, смотреть салюты, любить Шопена, нести вздор, бояться пополнеть, мечтать о поездке за границу, думать о самоубийстве, ругать неисправные лифты, копить на чёрный день, петь романсы, ждать ребёнка, хранить давние фотографии, продвигаться по службе, визжать от ужаса, осуждающе качать головой, сетовать на бесконечные дожди, сожалеть об утраченном, слушать последние известия по радио, ловить такси, ездить на юг, воспитывать детей, часами простаивать в очередях, непоправимо стареть, одеваться по моде, ругать правительство, жить по инерции, пить корвалол, проклинать мужа, сидеть на диете, уходить и возвращаться, красить губы, не желать ничего больше, навещать родителей, считать, что всё кончено, а также — что вельвет (драпбатистшёлкситецсафьян) очень практичный, сидеть на бюллетене, лгать подругам и родственникам, забывать обо всём на свете, занимать деньги, жить, как живут все, и вспоминать дачу, пруд и простую собаку. Я увидел сосну, опалённую молнией: жёлтые иглы. Я представил себе июльскую грозовую ночь. Сначала в посёлке было тихо и душно, и все спали с открытыми окнами. Потом тайно явилась туча, она заволокла звёзды и привела с собой ветер. Ветер дунул — по всему посёлку захлопали рамы, двери, и зазвенели разбитые стекла. Затем в полной темноте загудел дождь: он намочил крыши, сады, оставленные в садах раскладушки, матрацы, гамаки, простыни, детские игрушки, буквари — и всё остальное. В дачах проснулись. Зажигали, но тут же гасили свет, ходили по комнатам, смотрели в окна и говорили друг другу: ну и гроза, ну и льёт. Били молнии, яблоки дозревали и падали в траву. Одна молния ударила совсем рядом, никто не знал, где именно, однако сходились на том, что где-то прямо в посёлке, и те, у кого на крыше не было громоотводов, давали себе слово, что завтра же поставят. А молния попала в сосну, которая жила на краю леса, но не сожгла, а лишь опалила её, причем осветила весь лес, посёлок, станцию, участок железнодорожной ветки. Молния ослепила идущие поезда, посеребрила рельсы, выбелила шпалы. А потом — о, я знаю, — потом ты увидел дом, где жила та женщина, и ты оставил велосипед у забора и постучал в ворота: тук-тук, милая, тук-тук, вот пришёл я, твой робкий, твой нежный, открой и прими меня, открой и прими, мне ничего от тебя не нужно, я только взгляну на тебя и уеду, не прогоняй меня, только не прогоняй, милая, думаю о тебе, плачу и молюсь о тебе.

 

3. До-диез мажор (Клод Дебюсси — Ноктюрн Des) — «Пена дней» Бориса Виана.


 

Тёплая рука Хлои доверчиво лежала в руке Колена. Хлоя смотрела на него, и её светлые, чуть удивлённые глаза вселяли спокойствие. А вокруг антресолей, на полу их комнаты столпились заботы, остервенело пытаясь задушить друг друга. Хлоя ощущала в своём теле и своей грудной клетке какую-то неведомую ей злую силу, чьё-то недоброе присутствие и не знала, как ей с этим совладать, она время от времени кашляла, чтобы хоть немного потеснить противника, вцепившегося в её плоть. Хлое казалось, что каждым глубоким вздохом она живьём отдает себя во власть коварного, полного глухой ярости врага. Грудь Хлои едва вздымалась, прикосновение гладких простынь к её длинным голым ногам почему-то успокаивало. Сгорбившись, Колен сидел рядом и глядел на неё. Темнело, сумерки сгущались концентрическими кругами вокруг светящегося венчика лампы, вмонтированной в стену у изголовья кровати и прикрытой круглым плафоном из матового хрусталя.

— Давай послушаем музыку, Колен, — сказала Хлоя. — Поставь одну из твоих любимых пластинок.

— Это утомит тебя, — ответил Колен, словно издалека.

Он плохо выглядел. Сердце заполонило всю его грудь, только сейчас он это заметил.

— Ну, пожалуйста, прошу тебя, — сказала Хлоя.

Колен встал, спустился по маленькой дубовой лесенке и зарядил проигрыватель пластинками. Динамики были во всех комнатах. Он включил тот, который висел в спальне.

— Ты что поставил? — спросила Хлоя.

Она улыбнулась. Она сама знала.

— Помнишь? — спросил Колен.

— Помню…

— Тебе больно?

— Не очень…

При впадении реки в море всегда есть порог, который трудно преодолеть, где кипит вода и в пене кружатся обломки затонувших кораблей. Воспоминания нахлынули из темноты, натолкнулись на барьер между ночью за окном и светом лампы и то погружались в глубину, то выныривали на поверхность, оборачиваясь либо белесым брюшком, либо серебристой спинкой. 

 

 

4. До-диез минор (Франсис Пуленк — Концерт для фортепиано с оркестром cis moll,  I. Allegretto) — «Лунный свет» Майкла Шейбона.

 

 

Весь день мой дед искал предлог не пойти с дядей Рэем на «Вечер в Монте-Карло». Он не готов общаться с «нормальными людьми». Ему трудно говорить с незнакомыми. У него нет денег и приличной одежды. Он не ходит в синагогу. Он будет только мешать брату. Дядя Рэй отметал, разбивал, уничтожал и опровергал все его доводы с апломбом прирождённого диалектика. Он понимает, как трудно вернуться к гражданской жизни, но в конце концов надо просто набрать в грудь воздуха и прыгнуть в воду. Всем, кроме коммивояжёров и тех, кто пристает к людям на автобусных остановках, трудно говорить с незнакомыми. Он охотно ссудит брату деньги, которые тот отдаст из выигрыша или когда сможет. И у него есть отличный блейзер, харрисовский твидовый, который ему широковат в плечах. А синагога по большому счёту — просто здание. Великие евреи от Авраама до Гиллеля в жизни её не видели. И все, практически по определению, мешают раввину.

К тому времени, как надо было выезжать, у деда осталась одна карта: затеять ссору, чтобы брат сам расхотел брать его с собой. На беду, дядя Рэй был такого высокого мнения о своей особе, что задеть его решительно не удавалось. От беспочвенных нападок на себя он отмахивался со смехом. Ни презрительно кислая мина, ни нарочитая медлительность на него не действовали. Но на парковке у синагоги, когда пришло время вылезать из новехонького двухдверного «меркьюри» дяди Рэя — тот уже открыл дверцу, — мой дед от безнадёжности внезапно натолкнулся на действенный подход.

Зимой сорок седьмого никто — и уж тем более сам дядя Рэй — не подозревал о ростках неверия, которое впоследствии смутило покой моего двоюродного деда и в конечном счёте вынудило его променять синагогу на ипподромы и бильярдные Балтимора, Уилмингтона и Гавр-де-Грейса. Дед, видимо, уловил первые предвестья надвигающегося кризиса. С детства он подозревал, что дядя Рэй разыгрывает «маленького цадика», чтобы угодить сперва родителям, потом еврейскому миру в целом. Братская телепатия направляла руку моего деда, когда тот потянулся к колчану и пустил стрелу.

— Ты не видишь иронии? — спросил он. — «Вечер в Монте-Карло»! Не чувствуешь лицемерия? Вся эта шарашка — и без того уже давным-давно казино, Рэй. Ярмарочный балаган. Помнишь букмекерскую контору над закусочной Пэта? Аферистов из Буффало, которые обчистили Фрэнка Остенберга? Это вы. У вас букмекерская контора. Принимаете ставки на бега, по которым вам не придётся платить, потому что вы заранее знаете результат. Фраера приходят, вы забираете их денежки. Обещаете им что — прощенье, вечность, строчку в Божьем гроссбухе? Потом просто сидите и ждёте, пока они не откинут копыта. Бормочете над мёртвыми дурачками свою абракадабру и закапываете их в землю.

Для моего деда это была очень длинная речь, но чем дальше его несло, тем больше он чувствовал убедительность своих доводов. Дядя Рэй с яростной педантичностью закрыл дверцу и развернулся к деду, задев локтем клаксон. Лицо побагровело настолько, что исчезли веснушки.

— Как ты смеешь? — многообещающе начал он.

С обнадёживающим проблеском вины в глазах дядя Рэй принялся доказывать деду его неправоту. Он упомянул смиренное благочестие многострадальных отцов и прадедов, добрые дела и намерения своей паствы, веру и мученичество евреев по всему миру, честность и принципиальность раввината. Отсюда он перешёл к Маймониду, Хэнку Гринбергу, Моисею и Адонаи. Эффект первого невольного гудка ему, видимо, понравился: для большей убедительности он ещё раза два нажал на клаксон, а в какой-то момент так распалился, что забрызгал слюной лацкан харрисовского блейзера, который одолжил моему деду. Однако, дойдя до Господа Сил, дядя Рэй внезапно умолк и сузил глаза. Он понял, что дед не возражает и не спорит. Просто сидит с терпением паука и смотрит, как брат злится.

— Ты меня чуть не подловил. — Дядя Рэй успокоился и говорил размеренным голосом. — Пойдёшь сейчас со мной и потом будешь этому рад. А знаешь, откуда я знаю, что ты со мной пойдешь?

— Откуда?

— Потому что это — часть Господнего плана насчёт тебя.

— Ой, надо же! У Бога есть для меня план? Давно пора. 

 

 

5. Ре мажор (Дмитрий Шостакович — 24 прелюдии и фуги, Прелюдия и фуга op.87, №5 Ddur) — «Мой дедушка был вишней» Анджелы Нанетти.

 

 

— Теперь, дети, садитесь по местам, потому что я должен сделать Тонино особенный подарок.

Пока мои одноклассники с дикой скоростью рассаживались по местам, Дед Мороз опустил руку в корзину и достал оттуда Альфонсину.

— Это для Тонино, — сказал он и отдал её мне.

Альфонсина в тот день была очень красивая, с белыми блестящими пёрышками и красным бантом на шее. Мои одноклассники просто потеряли дар речи, а вот учительница, наоборот, наконец-то обрела:

— Кто вы?!

— Я дедушка Тонино, — ответил дедушка, снимая колпак и фальшивую бороду. — Я ехал к дочери, вёз ей всякую снедь и подумал: «Поеду-ка я сделаю сюрприз Тонино и его друзьям». Ну, вот я и здесь. Можете спрашивать у меня всё, что хотите.

Тогда учительница предложила дедушке сесть и сказала охраннику, который всё ещё стоял в дверях, что он может идти. Дедушка сел, посадил на колени Альфонсину и начал рассказывать. Он говорил о Феличе и огороде, об Альфонсине и её гусятах, и даже о бабушке Теодолинде. Я сидел рядом с ним, а мои одноклассники слушали затаив дыхание. И я чувствовал себя как в том сне, где мы сидели на вишне и он учил меня летать.

Зазвонил звонок, но никто не хотел идти домой, и учительница сказала, что благодаря дедушке мы провели незабываемый день.

С тех пор никто уже не смеялся над тем, что я писал, а некоторые дети даже немного мне завидовали.
 

 

 

6. Ре минор (Сергей Рахманинов — Этюд-картина op.33 №4 dm) — «Благоволительницы» Джонатана Литтелла.

 

   

 

Какое-то время я курил, рассеянно глядя на увядшие тюльпаны, после чего поднялся по склону до санатория и постучал к Хоенэггу. Он валялся на диване, разутый, скрестив руки на толстом, круглом животе. «Извините, что не встаю». Он кивком указал на столик. «Коньяк там. Плеснёте мне?» Я наполнил стаканчики, протянул ему один и опустился на стул, закинув ногу на ногу. «Ну и что же самое ужасное из вашей практики?» Он отмахнулся: «Человек, конечно!» — «Я имел в виду медицинские случаи». — «Ужасные случаи в медицинской практике интереса не представляют. Но иногда сталкиваешься с тем, что просто уму непостижимо и совершенно переворачивает представления о возможностях нашего бедного организма». — «Например?» — «Небольшой осколок ранит солдата в икру, задевая артерию, и солдат, оставаясь в строю, умирает за две минуты, вся кровь вытекает в сапог, а он этого даже не замечает. У другого пуля проходит навылет от виска до виска, и что же? Встает и сам является в медпункт». — «Мы — пыль и прах», — заключил я. «Точно». Я попробовал коньяк — армянский, сладковатый на вкус, но пить можно. «Вы уж простите, — произнес он, не поворачивая головы, — но я не нашел «Реми-Мартэн» в этом диком городе. Так вот, возвращаясь к нашей теме: почти всем моим коллегам известны подобные казусы. Впрочем, ничего особо нового тут нет: я читал мемуары военного врача Великой армии, он описывает похожие факты. Но всё-таки мы теряем слишком много людей. С тысяча восемьсот двенадцатого года успешно развивалась не только военная медицина, но и механизмы уничтожения. И мы всегда отстаём. Но мало-помалу мы совершенствуемся, не побоюсь сказать, что Гатлинг сделал больше для современной хирургии, чем Дюпюитрен». — «Но вы творите настоящие чудеса». Он вздохнул: «Может быть, может быть. Знаете, я теперь не оперирую беременных женщин. Меня слишком удручает мысль, что ждёт их плод». — «Умирает лишь то, что рождается, — продекламировал я. — У рождения долг перед смертью». Он даже вскрикнул, подскочил и залпом проглотил коньяк. «Вот что мне в вас нравится, гауптштурмфюрер! Член СД, цитирующий Тертуллиана, а не Розенберга или Ганса Франка, — это необыкновенно приятно. Но я слегка покритикую ваш перевод. Mutuum debitum est nativitati cum mortalitate, я бы перевёл так: «Рождение должно смерти, а смерть рождению», или ещё лучше: «Рождение и смерть взаимные кредиторы». — «Вы, безусловно, правы. Я всегда был сильнее в греческом. У меня есть друг, лингвист, я спрошу у него». Доктор снова протянул мне свой стакан, я подлил ему коньяку. «К вопросу о морали, — пошутил он, — вы продолжаете убивать бедных беззащитных людей?» Я, не поднимаясь, протянул ему стакан. «Следуя вашей философии, доктор, я перестал страдать. И не забывайте, теперь я только офицер связи, чему очень рад. Я лишь наблюдаю и ни в чём не участвую, предпочитаю именно такую позицию». — «Хорошего врача из вас не получилось бы. Наблюдению без практики грош цена». — «Потому-то я и выбрал профессию юриста».  

 

 

7. Ми-бемоль мажор (Дмитрий Шостакович — Концерт для виолончели с оркестром op.107 №1) —  «Бит отель» Барри Майлза.


 

Жан-Жак дал Аллену адрес Мишо, и спьяну Аллен отправил ему открытку, в которой сказал, что он тоже много знает про галлюцинации, и предложил Мишо обменяться информацией. Он спросил, не могли бы они снова встретиться. В ответ Аллен получил открытку, в которой говорилось, что Мишо придёт в такой-то день. Аллен был удивлён, потому что знал, что Мишо предпочитает одиночество, но Жан-Жак уже возбудил в Мишо интерес к ним.

Через несколько дней, когда Аллен в одиночестве сидел в комнате голый и мыл ноги, раздался стук в дверь. «Войдите!»,  как обычно крикнул Аллен и с великим изумлением увидел на пороге Мишо, приветственно махавшего ему открыткой. Позже Аллен опишет это так: «Он сел на кровать, и я рассказал ему про то, как последние лет десять в США употребляют пейот, мне кажется, он был очень рад узнать о том, что на свете существует ещё что-то, ранее ему неизвестное. Я был очень рад, что ему понравилось, и он похвалил Арто как поэта и с редкой симпатией описал разоблачительный звук его голоса. Я понял одно: совершенно очевидно, что Мишо, как и все гении, решителен и одинок, отзывчивый и которому можно было верить в оценке энтузиазма, сердечных дел, юмора, любых людских чудачеств, только пока это все не начинало касаться его самого. Он совершенно не обязан был уделять мне время и вести себя учтиво, но он был хорошо образован, и нас интересовали одни и те же вещи…»

Аллен попросил Мишо рекомендовать ему каких-нибудь молодых французских поэтов, и тот ответил, что их немного, к примеру Бонфуа и Джойс Мансур. Они разговаривали про действие мескалина и знаменитые радиоспектакли Антонена Арто, записанные с ноября 1947 г. по январь 1948 г., которые французское правительство запретило ещё до того, как их стали передавать. Аллен дал ему «Вопль» и «Бензин» Грегори. Они выпили по чашке чая, сидя за столиком на улице в кафе на площади Сен-Мишель, и договорились, что Мишо придет к ним сегодня вечером в пять часов, потому что Аллен уезжал на пару дней в деревню. Он пришел в шесть и стал говорить с Алленом и Грегори об их книгах, которые он успел за это время прочесть. Тут пришел Билл, и они с Мишо пустились в долгие разговоры о мескалине. Кажется, они оба переживали одно и то же. Билл рассказал ему, как искал галлюциноген яхе в южноамериканских джунглях; чем больше эти двое разговаривали, тем больше общего находили. Они сразу же стали друзьями и много говорили о поэзии. Вспоминает Аллен: «Не думаю, что он особенно проникся моими работами, но его, несомненно, восхитил язык Грегори Корсо, и он со смехом процитировал понравившуюся ему строчку: “Сумасшедшие дети газированной воды”». Он принёс в подарок Аллену «Tourbillion de l’Infini», и тот попросил подписать её. Билл с Грегори захотели почитать её, и Аллен оставил её им и больше никогда не видел.

Следующая ночь была последней ночью Аллена в Париже, и Мишо пообещал прийти и принести на ужин цыплёнка. Он пришел с приятельницей, доктором-китаянкой по имени Ким Ши. Перед входом он предупредил её: «Осторожно, потому что здесь водятся крысы»,  и он был прав. Они провели очень милый вечер, обсуждая французскую и американскую литературу. Аллен объяснил, что первая часть «Вопля» построена на «Возвеселитесь в Агнце» Кристофера Смата, и специально для него перевел на французский «Потерянные часы». Мишо громко хохотал над ним. Он жаловался, что «Призрачное чудо» никому в Америке не интересно, и это несмотря на то, что несколько его более ранних работ там были опубликованы. Аллен сказал, что попробует поговорить об этом с City Lights. Казалось, всё прошло гладко, но через несколько месяцев после возвращения Аллена в Нью-Йорк Грегори написал ему и пожаловался: «Ты писал в раковину, когда приходил Мишо? Кто-то из нас пописал, но что же в этом такого? Но ходят слухи, что Мишо рассказал об этом, он думал, что мы стараемся произвести на него впечатление. Чёртов же он европеец, если заметил даже такую мелочь». 

 

 

8. Ми-бемоль минор (Иоганн Себастьян Бах — ХТК, том 1: Прелюдия и фуга esmoll) — «Дни гнева»  Сильви Жермен.


 

Когда стариков настигает безумие, время для них обрывается. Это безумие подобно забившейся в дупло сухого дерева сове: изнурённая голодом, холодом и страхом, она застыла бесформенной тенью и только хлопает огромными, неподвижными, невидящими глазами. Но такое оцепенение наступает не сразу; прежде чем окончательно созреть, безумие должно проникнуть в душу жертвы и исподволь заполнить её мысли, сны, память и все её чувства, одних беря измором, других штурмом, одних убаюкивая, других оглушая, одних настигая крадучись, других  внезапным прыжком из засады.

На Амбруаза Мопертюи безумие налетело как шквал, как дикий зверь и затаилось, ощетинясь, злобно выгнув спину. Безумие неистовое, подобное грому среди ясного неба. Оно обрушилось на него в одно весеннее утро, в тот миг, когда он взглянул в лицо женщины, которой прежде не знал и которую в то утро на берегу Йонны увидел впервые — увидел мёртвой, с перерезанным горлом. Но в его помутившемся сознании всё смешалось: прекрасные полураскрытые губы женщины и кровоточащая рана у неё на шее. Уста превратились в рану, слова — в крик, слюна — в кровь. Красота смешалась со злодейством, любовь — с яростью. Вожделение со смертью.

Ну а к Эдме Версле безумие подкралось мелкими шажками, просочилось в неё тонкими струйками и подчинило её тихо и незаметно. Оно было безмятежным, но стойким, как клочок небесной синевы, который не затмить ни тучам, ни мгле. Но случилось это тоже из-за женщины. По милости женщины — Жены, благословеннейшей среди всех жён. В благоговении перед Марией собственная жизнь и жизнь близких виделись Эдме как непрерывное чудо, явленное Пречистой. Уста, улыбка, слёзы — всё смешалось. Красота слилась с вечностью, любовь — с милосердием, смерть — с Успением.

Оба дожили до глубокой старости — безумие держало их вне времени и не давало умереть. Жизнь и смерть для них окончательно смешались. Так, в затянувшемся забытьи, они оба жили на хуторе среди леса, покрывавшего вздыбленный каменный гребень. Один — в начале, другая — в конце убогого хуторка Лэ-о-Шен, такого крохотного, что начало и конец почти совпадали. Но, как ни мало было расстояние от первого двора до последнего, они отстояли друг от друга неимоверно далеко. Ибо даже в самых близких точках пространства могут происходить вещи, способные навсегда разметать и разгородить их. 

 

 

9. Ми мажор (Иоганн Себастьян Бах — Французская сюита in E: I. Allemande) — «Герман»  Ларса Соби Кристенсена.


 

Герман запрокинул голову. Над ним разлапилось дерево. Листья на нём пожелтели, покраснели и держались на честном слове. Сквозь тонкие чёрные ветки просвечивало небо, облака неслись, наезжая друг на друга. Закружилась голова, как будто это Герман носился кругами. Оно приятное, головы кружение, если недолго, конечно. Вот только бы о Монолит не грохнуться. Герман зажмурился  и сразу стал падать, но успел открыть глаза и выдохнул с облегчением. Уф, он по-прежнему во Фрогнер-парке, даже на сантиметр не сдвинулся.

И тут ветер сорвал первый лист: слабак, он болтался на самом конце ветки. Ветер подхватил его и давай крутить, погнал к фонтану, точно сдувшегося снегиря. Герман кинулся в погоню, не спуская глаз с вёрткой красной точки. Ветер то поднимал листок высоко, то придавливал поближе к земле. Герман носился зигзагами по щебёнке и надеялся, что завязал утром шнурки двойным узлом.

Но вот лист  а может, ветер  сдался и устало скользнул к земле прямо перед Германом. Он резко затормозил, открыл рот во всю ширь и схватил лист зубами  ловко, как проворный муравьед. И в ту же секунду заметил краем глаза, что кто-то шпионит за ним из-за статуи: край розового ранца предательски торчал наружу. Герман замер, боясь шелохнуться. А во рту у него лист, и на вкус лист не очень, хотя Герману доводилось глотать вещи и похуже — например, корку на застывшем шоколадном пудинге, пенку на молоке, скользких угрей папиного улова.

Ранец вдруг исчез, но Герман знал: за статуей великанши с дюжиной детей, дерущих её за волосы, кто-то притаился. Он долго стоял в нерешительности  и неожиданно проглотил лист. Ничего себе, подумал Герман, только что лист качался на ветке  хопс, и в животе круги нарезает. Наверно, можно тогда не есть на обед варёные овощи. 

 

 

10. Ми минор (Дмитрий Шостакович — Прелюдия и фуга №4 in еmoll) — «Маленькая жизнь»  Ханьи Янагихары.


 

Он всегда знал, что Джей-Би талантлив. Они все это знали. Можно было иметь сколько угодно претензий к Джей-Би как к человеку, но стоило увидеть его работы, и ты вдруг понимал, что недостатки, которые ты ему приписывал,  отражение твоей собственной мелочности и вздорности, а на самом деле внутри Джей-Би таится источник любви, понимания и мудрости. И в тот вечер он сразу увидел красоту и выразительность картин и испытывал лишь беспримесную гордость и благодарность к Джей-Би: за его достижения как художника, за то, что он создаёт цвета и образы, в сравнении с которыми все другие цвета и образы блёкнут и меркнут, за его способность заставить тебя увидеть мир по-новому. Картины висели единым рядом, разворачивались на стене, как нотный стан, и тона, созданные Джей-Би,  густые сизо-синие, бурбонно-жёлтые  были такие особенные, ни на что не похожие, будто Джей-Би сочинил свой собственный цветовой язык.

Он остановился полюбоваться картиной «Виллем и девушка», он уже видел её и даже купил: на картине Виллем отвернулся от камеры, но взгляд его упирался прямо в зрителя  хотя предполагалось, что он смотрит на девушку, которая стояла прямо в его поле зрения. Ему нравилось выражение лица Виллема, которое он так хорошо знал, когда тот вот-вот готов улыбнуться, и рот его ещё мягок и как будто нерешителен, но мышцы вокруг глаз уже приподнялись. Картины не были расположены хронологически, рядом висел его собственный портрет с фотографии, сделанной всего несколько месяцев назад (свои изображения он торопливо проходил), а за ним  Малкольм с сестрой, судя по мебели, в первой, давно уже оставленной, квартирке Флоры в Вест-Виллидже («Малкольм и Флора, Бетун-стрит»).

Он обернулся в поисках Джей-Би и увидел, что тот беседует с директором галереи, и на мгновение Джей-Би повернулся, поймал его взгляд и помахал. «Гений»,  произнес он одними губами, и Джей-Би ухмыльнулся и так же одними губами сказал: «Спасибо».

Но когда он перешёл к третьей, последней стене, он увидел их: два портрета его самого, ни один из которых Джей-Би ему не показывал. На первом он был очень юн и держал в руках сигарету, а на другом, кажется, двухлетней давности, сидел согнувшись на краю кровати, уперев лоб в стену, руки и ноги скрещены, глаза закрыты  в такой позе он обычно дожидался конца приступа, чтобы собраться с силами и попробовать встать. Он не помнил, как Джей-Би снимал его, и, учитывая перспективу  снимок был сделан из-за дверного проёма,  он и не мог помнить, он вообще не должен был знать о существовании такой фотографии. На секунду он перестал слышать окружающие звуки, он мог только смотреть и смотреть на картины: даже в эту минуту у него хватило присутствия духа понять, что он реагирует не столько на сами изображения, сколько на воспоминания и ощущения, в которые они его возвращали; ему только кажется, что другие люди вторгаются в его мир, рассматривая свидетельства двух несчастливых моментов его жизни; это его личная реакция, он один воспринимает это так. Для всех остальных эти два портрета лишены контекста, лишены значения, если только он сам не станет ничего им объяснять. Но как же трудно ему было их видеть  и он внезапно, остро, захотел остаться в одиночестве. 

 

 

11. Фа мажор (Йозеф Гайдн - Соната in F: I. Аллегро) — «Простодурсен: Зима от начала до конца» Руне Белсвика.


 

Утром его разбудил не стук дятла. Он проснулся оттого, что утёнок стоял на нём и щипал за ухо.

 Кля!  бодро сообщил утёнок. 

 Ладно, понял,  сказал Простодурсен и выпрыгнул из кровати.

Обычно он просто вставал. Но сейчас подпрыгнул и бросился к окну. У него появилась крохотная надежда. Она перекатывалась внутри, как маленькое яйцо в большой кровати, и спрашивала, а не приснилась ли ему вся эта чудовищная история с пропажей реки. И если история окажется чушью и бредом, а река как прежде будет течь, петь, булькать, плескать, журчать и переливаться между яблонями, тогда это маленькое яйцо внутри Простодурсена скинет скорлупу и брызнет во все стороны светом и счастьем. Примерно так.

Короче, Простодурсен проснулся с надеждой. Или это вместе с ним проснулась мечта, что река окажется на своём старом месте.

Но если бы ты увидел лицо Простодурсена сейчас, когда он стоял у окна, разлепив сонные глаза, рядом с утёнком, который скатился с кровати следом за ним, шмякнулся на пол, прикатился к его ногам, пристроился рядом и теперь тянул шею в надежде дотянуться до окна,  ты бы сразу понял, что река назад не вернулась.

Простодурсен взял утёнка на руки. И они ещё постояли, глядя в окно. Там всё равно было на что посмотреть. Трава всех цветов  от зелёного до жёлто-коричневого. Листья на яблонях. Сочные облака. Толстое красное солнце, выкатившееся из-за горы. Сама гора. Высоченная тёмная вершина с пятнами снега. Еловый лес. Понарошка. Кудыка. Рябина. Октава. Сдобсен. Ковригсен.

Трое последних при полном параде как раз шли по дороге. Октава в огромной шляпе. Сдобсен с палкой. Ковригсен с мешком на спине.
 

 Кля!  сказал утёнок.
 

 Да,  согласился Простодурсен.  Давай-ка быстренько, чтоб нам ещё поесть пудинга на дорожку. 

 

 

12. Фа минор (Пауль Хиндемит — Скрипичный концерт op.10 in fmoll) — «Жутко громко и запредельно близко»  Джонатана Сафрана Фоера.

 

У меня на сердце возникло сразу столько гирь, что пол подо мной не рухнул только благодаря колонне. Как мог человек, живший так близко от меня всю мою жизнь, быть таким одиноким? Если бы я знал, я бы давно зашел наверх составить ему компанию. Или изготовил бы для него украшение. Или рассказал улётный анекдот. Или устроил частный концерт на тамбурине.

Потом я начал думать о том, что где-то совсем близко могут жить и другие одинокие люди. Я вспомнил песню Eleanor Rigby. И правда, «откуда они все берутся? И как с ними со всеми быть»?

Что если воду, которая льётся из душа, обрабатывать специальным раствором, который бы реагировал на сочетание таких вещей, как пульс, температура тела и мозговые колебания, чтобы кожа меняла цвет в зависимости от твоего настроения? Когда ты жутко возбуждён, кожа будет зеленеть, а когда рассержен, само собой, краснеть, а когда у тебя на душе акшакак — коричневеть, а когда тебя осенило — синеть.

Все бы сразу видели твоё самочувствие, и мы были бы осторожней друг с другом, потому что не будешь же говорить девочке с фиолетовой кожей, что тебя достали её опоздания, но зато обязательно хлопнешь розового приятеля по плечу и скажешь ему: «Поздравляю!»

Ещё почему это было бы полезное изобретение, так это потому, что сколько раз бывает, когда ты знаешь, что тебя переполняют разные чувства, но не можешь в них разобраться. Бесит ли это меня? Или только немного напрягает? И эта неразбериха портит тебе настроение, становится твоим настроением, превращает тебя в потерянного серого человека. А благодаря моей специальной воде можно будет посмотреть на свои руки, увидеть, что они оранжевые, и подумать: Я счастлив! Оказывается, всё это время я был счастлив! Какое облегчение!