Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

www.vilka.by: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон Гоголя: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

По выходным страна, коты, воробьи, ёлки, консультанты и курьеры отдыхают! Но заказы принимаются и записываются!

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 

Рецензии

  • Рецензия Елизаветы Биргер на книгу "Нота"  (2012-06-14)

    У Олега Дормана (хоть он и скромничает, не ставя себя в авторы книги; даже если бы этот рассказ и мог состояться без его участия, то выглядел бы совершенно иначе) есть потрясающая способность выжимать из своих героев какую-то особо пронзительную интонацию — когда человек говорит отстранённо, почти безэмоционально и вдруг в нескольких предложениях даёт смысловую выжимку собственной жизни. Это и происходит на первых страницах «Ноты». Сначала Рудольф Борисович Баршай сообщает нам, что он музыкант (уже показательно, что он не говорит «дирижёр» или тем более «скрипач»), тридцать лет назад уехал из Советского Союза и живёт в Швейцарии, а жена его, Елена — органистка. В Швейцарии красиво, говорит он, похоже на места его детства. Есть одна гора, «совсем как там была у нас, в станице Лабинской — Железная гора. Когда я гуляю и иду мимо, то, бывает, очень волнуюсь».

     далее »

 
 
 
 
 
 
 
 

Статьи

«Мои темы… я не стараюсь думать о темах, а просто пытаюсь продолжать писать». Интервью с Джо Данторном.

Джо Данторн (Joe Dunthorne, 1982, Суонси, Уэльс) — британский романист, поэт и журналист, автор романов «Субмарина» (Submarine, 2008) и «Безудержная энергия» (Wild Abandon, 2011). Его первый роман был экранизирован в 2010 году. В настоящее время писатель живёт в Лондоне. В феврале 2017-го года Джо Данторн в качестве одного из почётных гостей XIV Международной книжной выставки-ярмарки посетил Минск, встречался с читателями и студентами вузов, а также провёл творческую встречу в нашем Книжном Доме - во «Сне Гоголя». А ещё рассказал в интервью о том, как стал писателем, об источниках вдохновения, о своих персонажах и о море. Беседовала с писателем Наталия Ламеко, доцент кафедры зарубежной литературы Белорусского государственного университета, и вот что из этого вышло!

 


— Джо, расскажите, пожалуйста, когда у вас появилась мысль стать писателем, что побудило выбрать эту профессию? Хотелось бы узнать об истоках вашего творчества, о вашем взгляде на мир и искусство.

— Я не думал о том, чтобы стать писателем, примерно до двадцати одного года. Но к тому времени я уже сочинял истории, и мне это очень нравилось. Так что всё началось гораздо раньше. Мне было около девяти или десяти лет, когда я начал создавать что-то вроде комиксов, а в двенадцать я стал придумывать компьютерные игры. Около пяти лет был сильно увлечён компьютерами. Я воспринимал те компьютерные игры как свои первые рассказы. Они всегда имели отношение к моей жизни; например, я писал компьютерные игры о своём отце, компьютерные игры о Суонси. Это занимало долгое время, иногда требовалось около года, чтобы завершить начатое. Так что это было своего рода тренировкой перед написанием романа. Потом я увлёкся музыкой, начал писать тексты для своей группы, а позже – стихи и истории. И, наконец, стал подумывать о романах.

«Среди новых поэтов я самый читаемый. Скорей всего никто просто не рубит в них...» Интервью с Дмитрием Воденниковым

Когда говорят, что критика нужна для того, чтобы помочь литератору разобраться в себе, я всегда внутренне немножко веселюсь. В моём понимании, да простят меня критики, настоящий литератор лучше всех знает все свои достоинства и все свои недостатки. Он, если ещё не выжил из ума, может такую критическую статью о себе написать, какую ни один критик не осилил бы. Разбить себя в пух и прах, и сверху плюнуть... Ну и панегирик тоже сумеет себе изготовить, если захочет. 
Я к тому, что мои ощущения от стихов Воденникова лучше всего сформулировал сам Воденников: «Мои недостатки, - сказал он, - в том, что большинство моих стихотворений – мучительны. Залиты солнцем, но мучительны». 
Слово «недостатки» тут, конечно, вполне условное (вместо него вполне могло стоять слово «достоинство»; я бы именно это слово и поставил). Но вообще сформулировано очень точно.
...Это интервью начиналась как провокационное. Вопросы стоили ответов — да и сложно было бы представить Воденникова, всерьёз отвечающего на вопрос о том, зачем он красивый такой родился на белый свет. (Я, впрочем, спрашивал почти серьёзно).
Но потом интонации сменились, и получился разговор в иных тонах. Не знаю, чувствуется ли это на письме; уверен, что чувствуется.  
Всё, вроде бы... Ну, тогда встречайте. Это, повторюсь, Дмитрий Воденников — самый, пожалуй, известный поэт в своём поколении. Когда он вслух говорит об этом, меня ничто не коробит. Он же правду говорит.

Татьяна Толстая: «Мне интересно, какие в народе кварки»

У вас в рассказах часто упоминаются такие языковые фантомы — лингвистические конструкции, которые почему-то сильнее влияют на людей, чем реальность, в которой они существуют. Вот у рабочих, которые ремонт делают, есть повторяющийся миф про генеральшу — дескать, пришел в генеральскую квартиру, а генерал уехал на учения, и тут выходит она, вся пышная и румяная, в пеньюаре, только что из пены, которая в ванной, — ну дальше понятно. Совершенно вымышленная генеральша, но за счёт того, что вокруг неё существует много красивых слов — пеньюар и так далее, — этот образ оказывается сильнее всего, что они в жизни видят. Или там бабушки на остановке разговаривают: «Что-то перелом долго не заживает». — «А ты попробуй ванночку из шалфея». Слова «попробуй сходить к хирургу» прозвучали бы неубедительно, а ванночка из шалфея — сразу понятно, что это сила.

Вы правильно заметили направление. По сути дела, что меня интересует? Эссенция, essence, суть того, что есть русский народ. Извлечь экстракты из этой ботаники не всегда удаётся, нет подходящего инструментария. К русскому народу, как известно, аршин не прилагается. А к остальным более-менее прилагается. Меня интересует, где тот тайный набор, где кощеева смерть, которая бы что-то про этот народ объясняла. Вот я говорю — мир состоит из атомов, атомы из элементарных частиц, какие-то кварки летают. Вам что-нибудь стало понятно? Нет, ничего. Но теперь у нас имеется набор кварков, уже немного понятно, о чем можно разговаривать. Так и здесь: какие в народе существуют кварки? Народ же к себе не подпускает, понимаете? Он внутри себя разговаривает особенным образом. Скажем, бригада маляров, особенно советских, то есть совсем диких. Сейчас-то они квалифицированные, особенно не разоряются, сделал работу — ушёл. А те работу не делали, их существование заключалось в чём-то другом. Но можно было подслушать их разговоры, когда они от тебя отбояривались. Они с самого начала дают тебе понять: ты не считаешься. Ты — городской, барин, чужой, немец. Ты другой. Поэтому тебя надо обобрать, обмануть, тобой воспользоваться. Но без тебя тоже никак. Ты же своего рода белый человек, ты знаешь, каким образом товары делают, поэтому они должны вокруг тебя виться, втираться в доверие — с тем чтобы в результате, конечно, обмануть. И если ты подслушал их вовремя, ты узнаешь о существовании у них определенных мифологем. Вот генеральша, а я не в первый раз эту генеральшу встречаю, — это определённая мифологема. Она вполне сопоставима с каким-то античным образом. Генеральша, как Венера, рождается из пены. Причём я думаю, что пеньюар, который, как известно, происходит от французского peigner, «причесываться», он туда приделан потому, что они бессознательно в нем пену слышат. Эти люди — в отличие от нас, городских, — находятся на очень глубоком уровне подключения к архетипам. Пример из Юнга, один из моих любимых: он разговаривает про сны с какими-то африканскими людьми, и человек ему рассказывает, что когда его отец был жив, он видел во сне, на какие пастбища надо ходить, куда гнать телят, где вода, где растительность. Видел во сне, и мы туда шли. А сейчас пришла французская администрация, и мы снов не видим. Теперь она нам обо всём говорит. То есть этот архетипический океан знаний для образованного человека закрывается. Ты переходишь на другой когнитивный уровень. Включается, не знаю, кора головного мозга, причинно-следственные связи, логика. А у цыган, детей, дураков, примитивных народов, ещё не вступивших в цивилизацию, — у них есть связь с этими знаниями. Они знают, какие растения вредны, какие полезны. Они видят души умерших. Они предсказывают погоду. Они запоминают или не запоминают сны, но знание, пришедшее во сне, остаётся. Это страшно интересно. И мне кажется ценным, что большая часть нашего народа существует в этом чудовищно диком состоянии. Да, это всё ужасно — как они живут, что с ними происходит. Но ты получаешь живую возможность прикоснуться к этому удивительному разуму.

Андрей Talerka Азаров: как научиться готовить и заставить всех себя ненавидеть

Андрей, скажите, зачем вы вдруг решили пойти в книгоиздание? У вас же есть приложение, продающееся в App Store, — как оно поживает, кстати?

Спасибо, хорошо. Приносит мне $200–300 в месяц, если вы об этом. А книгу не я придумал. Это издательство «Манн, Иванов и Фербер» мне предложило. Они выпускали книжки для бизнесменов, умные такие, — и вдруг решили, а почему бы не сделать кулинарную, тоже ведь деньги. И стали искать лучших в этой отрасли — я их неожиданно в качестве автора устроил. Мы стали думать, чего нового можно внедрить, чтобы продукт продавался. И придумали, что рецепты должны быть распределены по сезонам, тут логично появилось число 365 — по рецепту на каждый день года. Кроме того, на каждой странице мы разместили QR-код — снимаете и сразу же переезжаете на страницу этого рецепта на сайте talerka.ru, где есть видео. Если что-то непонятно в тексте рецепта, то видео это разъясняет.

Постойте, вы мне её как бы продаете уже. Я понимаю, вот книга, бумага, обложка, все дела, но вопрос в другом: зачем вы сделали, по сути, шаг назад, если сначала последовательно выстраивали карьеру в цифровом мире?

По большому счёту эта книга — маркетинговый ход. У меня есть сайт и приложение, их эта книга пиарит. С другой стороны, мне как дизайнеру было интересно сделать какой-то шаг вперёд. Ведь с точки зрения дизайна кулинарные книги — сильно недоработанный предмет, беда просто. Вы стоите на кухне, смотрите в неё, и она вдруг захлопнулась. И у вас в руках курица. Что делать?

Купить пюпитр, например.

«Трудные стихи Целана»: беседа Тамары Ляленковой с Татьяной Баскаковой

«Стихотворения – это скорее попытка вступить в противостояние с действительностью, попытка присвоить действительность, сделать её зримой».

(Из открытого письма Пауля Целана, опубликованного в школьной газете Старой гимназии в Бремене, июль 1958 г.)

Когда вы впервые познакомились с поэзией Целана и сразу ли вы приняли, поняли её?

Шесть лет назад я попала на вечер, посвящённый Паулю Целану, и там читали его стихи, это произвело на меня сильное впечатление. Я сразу поняла: это очень хорошая поэзия, эмоционально она меня задевает и написана с каким-то серьёзным намерением, которое мне не совсем ясно. Хорошая поэзия ещё и потому, что Пауль Целан делает волшебные вещи с языком. Очень редко, у считанных авторов, встречается подобное умение обращаться с немецким языком. Немецкий по структуре своей открыт для экспериментов, в нем можно комбинировать корни слов, но с такой фантазией и настолько неожиданно, как Целан, примерно на том же уровне, это делал только Хайдеггер в философских сочинениях. Мне это было очень интересно, но стихи я не понимала категорически, совсем, и понимать их стала постепенно, очень захотев этого. 

Собственно, я должна была переводить письма и немного прозы, но, пока книга делалась, неожиданно вышел том "Проза из наследия Целана", и я решила переводить также из этого тома. Меня сразу поразило, что проза Целана, оказывается, очень тесно связана со стихами, это одно и то же мышление, как будто ему всё равно. Это даже и не проза, а что-то вроде стихотворений в прозе. И я увидела, что, во-первых, я не могу её переводить, не понимая, о чём идёт речь, в отрыве от стихов, а во-вторых, что это удивительный шанс через публикацию записных книжек Целана подойти к его стихам.

«В наше время немодно, неудобно и непрактично быть мертвым»: интервью с Борисом Гройсом

В рамках совместного проекта института "Стрелка" и журнала Interview о проблеме современного искусства побеседовали теоретик искусства, философ и писатель Борис Гройс и художник Дмитрий Гутов.

ДМИТРИЙ ГУТОВ: Меня всегда интересовало, как ты варишься в самом аду этого котла современного искусства, современной культуры и философии? Ты облетаешь планету несколько раз за месяц, не то что за год. Вот Анатолий Осмоловский (русский художник, теоретик, куратор, один из ярких представителей московского акционизма. — Interview), однажды зайдя на мою выставку, спросил: «Ты что людям показываешь искусство полугодовой давности?». Это характеризует современные условия — искусство полугодовой давности уже нельзя никому показывать. C другой стороны, может быть, мы наоборот отстали от жизни, и показывать нужно как раз то, что бесконечно устарело? Какие, на твой взгляд, перемены происходят сейчас на наших глазах?

БОРИС ГРОЙС: Я думаю, это романтическое представление о моей жизни, потому что вокруг меня все достаточно тихо-мирно.

http://www.interviewrussia.ru/

"Энтузиаст": передача о Торнтоне Уайлдере на "Радио Свобода"

Диктор:

"В полдень в пятницу 20 июля 1714 года рухнул самый красивый мост в Перу и сбросил в пропасть пятерых путников".

Марина Ефимова:

Мое поколение смогло впервые прочесть эти строки Торнтона Уайлдера, открывающие его роман 1927 года "Мост короля Людовика святого", только в середине 70-х. Может быть, главным очарованием романа было сочетание легкого, обаятельного поэтического стиля, с поистине российской или даже немецкой серьезностью духовного исследования.

Диктор:

"Почему погибли именно эти пятеро? Либо наша жизнь случайна и смерть случайна, либо и в жизни и в смерти заложен план".

Марина Ефимова:

И роман Уайлдера представляет собой попытку ответить на этот вопрос. Свидетель катастрофы - францисканский монах Юнипер - расследует пять судеб, внезапно оборвавшихся вместе с ивовыми прутьями моста Людовика святого. Прочтя роман, мы кинулись читать, что могли найти об авторе. Сын пастора и брат пастора. Закончил Йейль. Потом Принстон. Изучал архитектуру и археологию в Италии, преподавал французский язык в школе при Йейльском университете. Потом латынь и греческий в Чикагском университете. Словом, профессор, профессор и профессор. Нам тогда и в голову не пришло, что Торнтон Уайлдер был одним из самых одаренных комиков своего поколения. Его ученик писал в воспоминаниях о своих школьных годах:

"Мы любили мистера Уайлдера. Он не был похож ни на кого и всегда говорил неожиданные вещи. Например, когда мы с забывчивой медлительностью переодевались ко сну в общей спальне, застывая на несколько минут с носком в руках, мистер Уайлдер никогда не говорил раздраженно: "Побыстрее, пожалуйста джентльмены". Нет. Задумчиво посмотрев на нас некоторое время, он вдруг делал вид, что пытается загородить собой дверь, и взволнованно говорил: "Нет, нет, мисс, вы не можете сюда войти - это спальня мальчиков". Раздавался общий вопль. Туча носков, брюк и джемперов падала на пол, и в минуту все были под одеялами. Однажды кто-то сказал ему: "Вы много курите". Он сразу согласно кивнул: "Не останавливаясь. Прикуриваю одну от другой, начиная с 1918 года". Мы любили его за веселую терпимость к нашим идиотствам и не часто, но вовремя проявленное внимание к нашим чувствам. Мы понимали, что он разглядывает нас с тем же интересом, с каким зоолог разглядывает обезьян. Но в школе мы все изголодались хоть по какому-то интересу".

«Камень, ножницы,бумага...»: интервью Реваза Габриадзе «Московскому комсомольцу»

Семь-восемь месяцев в году Резо Габриадзе проводит в разъездах по всему миру, поэтому на родине он редкий гость. Его Театр марионеток находится в Тбилиси – на терраске над рекой Курой. Всё вокруг театра кажется декорацией к старому грузинскому фильму – и маленькая площадь, и древняя, VII века, церковь Анчисхати, и патриархальная конка, и воздух, струящийся с раскалённых солнцем гор. Однако в сердце Габриадзе царит не Тбилиси, а Кутаиси – город его детства. Именно в нем разворачивается действие многих фильмов и пьес Габриадзе.

«Под окном моей комнаты протекала река, по которой когда-то плыли аргонавты. Можно предположить, что на месте нашего ветхого домика стоял дворец отца Медеи. Детство моё проходило на фоне послевоенной бедности, но это не мешало людям оставаться людьми, и я был окружён лаской и заботой. Когда птицы замолкали, меня укладывали в кровать, я засыпал под молитву бабушки, и мне не снились никакие кошмары. С Чёрного моря дул тёплый ветер, и пожелтевший газетный портрет министра иностранных дел товарища Молотова, приклеенный на стене и порванный в губах, казалось, нежно шептал: «Спи спокойно, дорогой Резо, ибо мир сохранен и упрочен». Сейчас я сплю нервно, послушав политолога Никонова, особенно когда он касается темы Грузии».

«Философия – это сознание вслух»: интервью Мераба Мамардашвили журналу «Юность» 1988 года

Мераб Мамардашвили — выдающийся советский философ-феноменолог. В 1988 году в интервью журналу «Юность» он попытался сформулировать, в чем смысл философии. «Теории и практики» публикуют этот текст.


Я не буду говорить о специальных проблемах философии. Хочу лишь выделить некое ядро, которое в философии существует и которое поддаётся общепонятному языку, где достижима ясность, та ясность, которая возникает в душах людей, слушающих или читающих философскую речь. То есть как бы человек пережил что-то, испытал, но просто слов не знал, что это может так называться и что можно, более того, пользуясь этими словами, пойти ещё дальше в переживании и понимании своего опыта. Во все времена и везде философия — это язык, на котором расшифровываются свидетельства сознания.

Это относится и к философии в Советском Союзе. То, что в ней собственно философского, является продуктом некоего духовного элемента, который появился к концу 50-х годов. Он и привёл к появлению философов у нас. Пришли люди, которые заговорили на профессиональном языке, вполне отвечающем мировым стандартам, которые в контексте собственной жизни владели этим языком, вносили элемент интеллектуальной цивилизованности и в общественную жизнь. Правда, затем из философии нашей этот духовный элемент выветрился, усох. Социальные и политические обстоятельства выталкивали философов в специализированные занятия. Все укрылись в особого рода культурные ниши – кто в историю философии, кто в логику, кто в эстетику, кто в этику… Оглянешься вокруг – нет тех, кого называют философами, именно философов по темпераменту.
 

  • Страницы:
  • 1
  • 2
  • 3
  • »