Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

facebook twitter vkontakte livejournal Instagram

www.vilka.by:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Сон Гоголя:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / японская литература / New

icon Золотой Храм

Kinkakuji

book_big

Издательство, серия:  Азбука,   Иностранная литература. Большие книги,   Иностранка 

Жанр:  ПРОЗА,   японская литература,   New 

Год издания: 2016 

Язык текста: русский

Язык оригинала: японский

Страна автора: Япония

Мы посчитали страницы: 832

Тип обложки: 7Бц – Твердый переплет. Целлофанированная или лакированная.

Оформление: Тиснение золотом

Измеряли линейкой: 215x145x38 мм

Наш курьер утверждает: 845 граммов

Тираж: 5000 экземпляров

ISBN: 978-5-389-12300-7

26 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

Юкио Мисима — самый знаменитый и читаемый в мире японский писатель. Прославился он в равной степени как своими произведениями во всех мыслимых жанрах (романы, пьесы, рассказы, эссе), так и экстравагантным стилем жизни и смерти (сэппуку после неудачной попытки монархического переворота). В настоящее издание вошли самые известные романы — «Исповедь маски», «Жажда любви», «Золотой Храм», «Моряк, которого разлюбило море», — а также две пьесы «Маркиза де Сад» и «Мой друг Гитлер», эссе «Солнце и сталь» и знаменитая новелла «Патриотизм», которая, по словам Мисимы, является «рассказом о подлинном счастье».

 

 

 

Юкио Мисима всю жизнь был заворожён идеей Смерти, она манила его, «прикрывая свой лик многообразием масок». «Все говорят, что жизнь — сцена. Но для большинства людей это не становится навязчивой идеей, а если и становится, то не в таком раннем возрасте, как у меня. Когда кончилось моё детство, я уже был твёрдо убеждён в непреложности этой истины и намеревался сыграть отведённую мне роль, ни за что не обнаруживая своей настоящей сути». Это признание, в котором ключ ко многим поступкам Мисимы, прирожденного лицедея и мистификатора, — из романа «Исповедь маски» (1949), произведения скрупулезно, безжалостно автобиографичного. Двадцатичетырехлетний автор попытался, препарируя свою смятенную, изломанную душу, «избавиться от сидящего внутри чудовища», от тяготеющих над ним с детства мрачных теней. Благодаря «Исповеди маски» мы знаем, как был устроен мир тихого, болезненного мальчика по имени Кимитакэ Хираока (таково подлинное имя писателя, псевдоним «Юкио Мисима» он взял в шестнадцатилетнем возрастен и писал его  другими иероглифами таким образом, чтобы читалось как «Зачарованный Смертью Дьявол»). В романе, принёсшем молодому писателю славу, Мисима устами своего героя признаёт, что способен ощущать себя действительно живущим, лишь предаваясь кровавым грёзам о муках и смерти: «Мне отчаянно хочется кого-нибудь убить, я жажду увидеть алую кровь. Иной пишет о любви, потому что не имеет успеха у женщин, я же пишу романы, чтобы не заработать смертного приговора».

Роман «Золотой Храм», написанный в 1956 году, можно назвать эстетическим манифестом Мисимы. Он считается не только вершиной творчества писателя, но и самым читаемым в мире произведением японской литературы. В 1950 году послушник буддийской обители в приступе безумия сжёг храм Кинкакудзи — самый знаменитый из архитектурных памятников древней японской столицы Киото. Мисиму, всегда считавшего, что гибель делает Прекрасное ещё более совершенным, не могло не потрясти это событие. Роман — попытка обосновать возможность жизни без Прекрасного, попытка спастись, уничтожив, удалив из мира Красоту. Мисима упрощает своему герою эту задачу, воплотив Прекрасное во вполне конкретном объекте, сделав идеал предметным. Траектория страстных, так похожих на классическую «любовь-ненависть» взаимоотношений послушника Мидзогути с Храмом причудлива и на первый взгляд непоследовательна, но есть в ней своя внутренняя логика.  Конечно, не обходится без Искусителя: история терзаний, поисков и падения Мидзогути может восприниматься и как вариация на вечную тему Фауста, только нарочито сниженная и несколько даже спародированная: провожатый героя по пути земных соблазнов хоть и является несомненным членом клана литературных дьяволов, но это не Мефистофель и не Воланд, а отпрыск захудалой линии этого старинного рода, скорее «мелкий бес» Сологуба, чёрт Ивана Карамазова или демон, которого поминает Ставрогин.

 

 

В конце 1950-х и в 60-е годы Мисима особенно ярко проявил себя в драматургии. Он ставил спектакли, играл на сцене, но прежде всего, конечно же, был драматургом — крупнейшим и талантливейшим в истории современного японского театра. Мисима говорил, что романы — его жёны, а пьесы — любовницы, и каждый год ему необходима новая. В самом деле, начиная с 1953 года и до последнего года жизни, когда Мисима, втайне уже готовившийся к смерти, объявил друзьям, что с драматургией покончено, он каждый год писал по большой пьесе, не считая одноактных. В токийском отеле «Тэйкоку» он снимал специальный номер, в котором уединялся на последние три дня каждого второго месяца, — для драматурга, способного создать пьесу за одну ночь, этого оказывалось достаточно. Начинал Мисима всегда с последней реплики последнего акта, а затем быстро и почти без исправлений записывал весь текст. «Я создаю пьесы так же, как вода заливает низины, — писал он в эссе «Соблазн драмы». — Рельеф драмы расположен в моей душе ниже рельефа прозы — ближе к инстинктивному, к детской игре». Театр Мисимы — это неповторимое, магическое сочетание традиционной, классической формы — но, кабуки, дзерури — с неожиданным, нередко шокирующим содержанием. В пьесах Мисимы всегда силен элемент эпатажа, провокации — и в самом их замысле, и в подборе персонажей, а особенно в обилии парадоксов, дерзких, кощунственных высказываний. Пожалуй, самый большой скандал произвела постановка пьесы «Мой друг Гитлер» (1968) — уже одним своим названием. Действие происходит в июньские дни 1934 года, во время «Ночи длинных ножей», когда Гитлер одним безжалостным ударом расправился с обеими экстремистскими фракциями своей партии — и левой, и правой. В день премьеры зрители получили листки со следующим текстом: «Опасный идеолог Мисима посвящает эту зловредную оду опасному злодею Гитлеру». На самом деле Мисиму не очень интересовала идеология немецкого национал-социализма, как и фигура Адольфа Гитлера. Несмотря на всегдашнюю точность в воспроизведении исторической канвы событий, автора меньше всего заботит историческая правда. Пьеса вызывающе имморалистична — не только выбором героев, но и своим настроением: Мисима любуется тем, как сильная личность, художник Гитлер, растаптывает в себе человеческие чувства, поднимаясь на некую «высшую ступень», достигая новых высот зла.

Из всего драматургического наследия Мисимы наибольшая известность за пределами Японии выпала на долю пьесы «Маркиза де Сад» (1965). Обращение к восемнадцатому столетию и имени де Сада было неслучайным. Фигура распутного маркиза представляла для Мисимы предмет особенного интереса. Вновь и вновь возникает он на страницах его произведений и дневников. В отвержении всяческих авторитетов, догм и моральных устоев, которым бравировал де Сад, видят провозвестие всего позднейшего нигилизма; «проклятые поэты» от Бодлера до Жене считали маркиза родоначальником модернизма; скрупулезный анализ собственного извращённого сознания фактически делает его предвестником Фрейда; Аполлинер назвал его «самым свободным духом из всех, когда-либо живших». Вечное бунтарство маркиза, этого, по словам Камю, первого теоретика абсолютного бунта, несомненно, очень близко нашему столетию, богатому революциями как социальными, так и духовными. Юкио Мисима должен был чувствовать в де Саде родственный дух — да, пожалуй, у них и впрямь было немало общего. Оба они были не просто литераторами, они были одержимы писательством. Мисима писал каждую ночь своей жизни, его работоспособность казалась поразительной, но и де Сад в своей темнице исписывал листы с лихорадочной, почти невероятной быстротой: внушительный том «Сто двадцать дней Содома» создан меньше чем за месяц, «Жюстина» — за пятнадцать дней. Нельзя забывать и о том, что Мисиме, безусловно, был присущ садомазохистский комплекс: эротические фантазии героя «Исповеди маски» куда причудливее и экзотичнее механических зверств де Сада — точно так же как совершённое Мисимой сэппуку страшнее и окончательнее флагеллантских забав маркиза. Мотив надвигающегося разрушения планеты, Вселенной, ощутимый у де Сада, характерен и для целого ряда произведений Мисимы. Наконец, не последнюю роль, очевидно, играла и аура скандала, жадного внимания толпы, окружавшая обоих, хотя по этой части Мисиме, разумеется, было за де Садом не угнаться. Даже то, что в пьесе, посвящённой де Саду, сам маркиз так на сцене и не появляется, наводит на мысль об отождествлении автора с главным героем — ведь самого себя увидеть со стороны нельзя. Так что вполне справедливо предположить, что «Маркиза де Сад» — пьеса не столько об Альфонсе-Франсуа-Донасьене де Саде, сколько о Юкио Мисиме. Есть нечто нарциссическое в том, как на протяжении трёх актов все слова и мысли действующих лиц притягиваются к одному незримому центру. Сценическая судьба «Маркизы» не слишком успешна, хотя её ставили многие замечательные мастера, в том числе, например, Ингмар Бергман.

Небольшой рассказ «Патриотизм» (1966) стал отправной точкой дороги, приведшей к трагическому финалу. Действие происходит в феврале 1936 года, когда группа молодых, националистически настроенных офицеров, недовольных излишне либеральным, по их мнению, правительством, устроила военный путч. Заговорщики утверждали, что цель восстания — вернуть императору узурпированную неправедными министрами власть. После того как Хирохито осудил своих непрошеных заступников, мятеж удалось довольно быстро подавить. История этого фанатичного, кровопролитного выступления будоражила воображение Мисимы, всё здесь укладывалось в его излюбленную эстетическую формулу: молодые (а стало быть, прекрасные) воины сначала щедро проливали чужую кровь, потом не пожалели своей. Писатель ещё не раз вернется в своих произведениях к описанию событий февраля 1936 года. В новелле описано самоубийство молодой супружеской четы. Гвардейский поручик Такэяма, оказавшись перед неразрешимой моральной дилеммой, совершает ритуальное самоубийство. Его юная красавица жена, как подобает супруге самурая, тоже лишает себя жизни. Мисима хотел показать, каких людей он считает носителями истинно японского духа. Сам процесс сэппуку показан с ужасающей дотошностью. Читателю, не знакомому с предыдущими произведениями Мисимы, наверняка показалось бы непонятным в авторском послесловии утверждение, что «Патриотизм» — это «рассказ  о счастье». Но мучительная смерть молодого красивого тела и была для Мисимы высшим проявлением счастья. Перед смертью поручик и его жена в последний раз исступленно занимаются любовью. «Предстоящая агония придавала наслаждению не испытанную доселе утончённость и чистоту». Итак, всё встало на свои места, роковая цепочка выстроилась: эротика для Мисимы неизменно сопряжена с болью, кровью и смертью — вот то счастье, о котором говорится в послесловии; путь же к счастью лежит через смерть, освящённую сиянием политической идеи. Поручик уверен, что «никакого противоречия между зовом плоти и патриотическим чувством нет, наоборот, две эти страсти естественным образом сливались для него воедино». Средневековый способ самоубийства как нельзя лучше подходил для целей Мисимы, сочетая в себе и кровь, и невыносимые страдания. А поскольку харакири считалось привилегией самурайского сословия, истинно японским изобретением, то, для того чтобы прибегнуть к нему во второй половине двадцатого столетия, требовалось стать крайним, фанатичным националистом. Вот дорога, которой отныне пойдёт Мисима.

Фрагмент из романа «Исповедь маски»:

Детство — это сцена, на которой время и пространство переплетены. Мне, например, представлялись совершенно равнозначными и одинаково существенными и новости внешнего мира, о которых я слышал от взрослых — извержение вулкана или какой-нибудь военный мятеж; и наши семейные происшествия — ссоры или приступы бабушкиной болезни; и вымышленные события, разворачивавшиеся в мире моих фантазий. Вселенная представлялась мне не более сложной, чем игрушечный дом из кубиков, и я сомневался, что пресловутое «общество», членом которого мне со временем предстояло стать, окажется увлекательнее и ярче мира моего воображения. Так, незаметно для меня самого, наметилась одна из детерминант моей жизни. Я боролся с ней всеми силами, и оттого мои разнообразные фантазии с самого начала обретали привкус отчаяния, до странности всепоглощающего, а потому похожего на пламенную страсть.

По ночам, лёжа в постели, я видел, как во мраке возникает и разрастается некий сияющий город — город удивительно тихий, преисполненный света и загадочности. На лицах обитателей я видел печать тайны. Они возвращались по домам в полночь, в их словах и жестах я распознавал потайной язык, вроде того, каким пользуются масоны. В облике жителей моего города читалась такая ослепительная усталость, что смотреть на неё глазам было больно. Казалось: если мне удастся дотронуться до этих людей, на моих пальцах останется серебряная пыль, как от прикосновении к рождественской маске, и я тогда смогу понять, в какие цвета раскрашивает ночной город своих жителей.

Итак, ночь приоткрыла передо мной свой занавес. И я увидел сцену, где выступала знаменитая иллюзионистка той эпохи Тэнкацу Сёкёкусай. (Она как раз гастролировала тогда в Токио. Через несколько лет в том же самом театре я видел выступление иллюзиониста Данте, куда более сложное и грандиозное. Но ни оно, ни даже представление гамбургского цирка Хагенбека на Международной выставке не произвело на меня подобного впечатления.) Тэнкацу неторопливо прохаживалась по помосту; её пышное тело было облачено в одеяние великой блудницы из Апокалипсиса. Держалась актриса с особой надменностью, присущей лишь фокусникам и аристократам-изгнанникам; от неё исходило какое-то печальное очарование, она казалась романтической героиней. И всё это удивительным, меланхолическим образом гармонировало с вульгарным, фальшивым великолепием её наряда, с кричащей косметикой, как у дешёвой певички, с толстым слоем пудры, покрывавшей всё её тело до самых кончиков пальцев, с многочисленными браслетами, усыпанными поддельными самоцветами. Точнее говоря, изящный рисунок тени, отбрасываемой дисгармонией, рождал совершенно по-особому гармоничное сочетание.

Я смутно понимал, что мечта стать таким, как Тэнкацу, по самой своей сути отлична от мечты стать водителем «цветочного трамвая». Главное различие состояло в том, что в ремесле иллюзионистки начисто отсутствовала «трагичность». Можно было хотеть превратиться в Тэнкацу и при этом не испытывать мучительного чувства, в котором влечение смешивалось со стыдом.

И вот однажды, с отчаянно бьющимся сердцем, я прокрался в комнату матери и открыл шкаф, где хранились её наряды.

Я вынул самое роскошное и яркое кимоно, взял парчовый пояс с расписным узором из алых роз и обмотал его вокруг талии на манер турецкого паши. На голову я повязал крепдешиновый платок. Когда я встал перед зеркалом и увидел, что этот импровизированный головной убор делает меня похожим на пирата из «Острова сокровищ», я весь засветился от возбуждения. Однако до совершенства было ещё далеко. Следовало всего себя, до кончиков ногтей, разукрасить так, чтобы свершилось таинственное перевоплощение. Я засунул за пояс ручное зеркальце и слегка припудрил лицо. Потом вооружился длинным серебристым фонариком, старомодной металлической авторучкой и разными другими сверкающими предметами, попавшимися мне на глаза.

И лишь после этого с самым торжественным видом ворвался к бабушке. Там, не в силах сдержать безумный восторг, я закружился по комнате, повторяя:

— Я — Тэнкацу! Я — Тэнкацу!

Кроме больной бабушки там была мать, кто-то из гостей и сиделка, но я никого не видел. Меня возбуждало то, что на созданную моими руками Тэнкацу смотрят чужие глаза, и я собой любовался. Но внезапно взгляд мой упал на лицо матери — она сидела бледная и какая-то растерянная. Когда наши взгляды встретились, она отвела глаза.

И я понял. Я всё понял и залился слезами.

Что же я понял в тот миг, или, вернее, что меня заставили понять? Наверное, впервые мне открылось то, что будет занимать так много места в более поздние годы моей жизни — раскаяние в еще не совершённом преступлении. Или я извлёк другой важный урок: сколь убогим и нелепым выглядит одиночество в глазах любви? И уяснил обратную сторону этого открытия: мне суждено вечно отвергать любовь?

Сиделка схватила меня за руку, утащила в соседнюю комнату и грубо, деловито содрала с меня наряд Тэнкацу — словно цыплёнка ощипала.

Рекомендуем обратить внимание