Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

 Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 Захаживайте в гости:

 www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

КУЛЬТУРОЛОГИЯ / New

icon Под знаком Сатурна

Under the Sign of Saturn

book_big

Издательство, серия:  Ad Marginem Press,   Совместная издательская программа с ЦСК "Гараж" 

Жанр:  КУЛЬТУРОЛОГИЯ,   New 

Год рождения: 1972  - 1980

Год издания: 2019 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: США

Мы посчитали страницы: 168

Тип обложки: Мягкий переплет (крепление скрепкой или клеем)

Измеряли линейкой: 200x145x13 мм

Наш курьер утверждает: 214 граммов

Тираж: 3000 экземпляров

ISBN: 978-5-91103-465-8

17.50 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

В книге опубликованы переживания Сонтаг по поводу смерти Поля Гудмана, пронзительные воспоминания о Ролане Барте, эссе о Вальтере Беньямине и подробный разбор творчества и философии Антонене Арто. Кроме того, издание включает в себя критику любимого режиссёра Гитлера Лени Рифеншталь (наиболее известна своими пропагандистскими фильмами «Триумф воли» и «Олимпия»), а также блистательный анализ антифашистского фильма «Гитлер — фильм из Германии» (1977) Ханса-Юргена Зиберберга. В своих текстах, как всегда откровенных, Сонтаг рассуждает о смерти, искусстве, истории, воображении и писательстве как таковом.

 

Книга Под знаком Сатурна. Under the Sign of Saturn. Автор Сьюзен Сонтаг. Зонтаг. Susan Sontag. 978-5-91103-465-8 Издательство Ад Маргинем Пресс. Ad Marginem Press. Центр современного искусства "Гараж". Беларусь. Интернет-магазин в Минск (vilka.by). Книжный Сон Гоголя. Купить книгу, читать отзывы, читать отрывок

 

Сьюзен Сонтаг. Под знаком Сатурна. Книжный Сон Гоголя

 

Читать отрывок

На большинстве фотографий он смотрит вниз, правую руку поднёс к лицу. На самой ранней из мне известных, 1927 года (ему здесь тридцать пять), он — с тёмными курчавыми волосами над высоким лбом, припухлая нижняя губа, усики: молодой, почти миловидный. Низко посаженная голова утонула в обтянутых пиджаком плечах, большой палец касается скулы, остальными, с сигаретой между указательным и средним, полуприкрыт подбородок; опущенный взгляд сквозь очки — мягкое, рассеянное всматривание близорукого — как бы ускользает за левый нижний край снимка.

На фото конца 1930-х курчавые волосы заметно подались назад, но главное — ушла молодость, миловидность; лицо поширело, лоб уже не просто высокий, а массивный, мощный. Густые усы и короткопалая рука с подогнутым большим пальцем прикрывают рот. Взгляд смутный или, скорее, отрешённый: задумался или вслушивается. («Тот, кто прислушивается, не видит», — писал Беньямин в эссе о Кафке.) За спиной — книги.

На фотопортрете, сделанном летом 1938-го, в  последний из наездов к Брехту в его датское изгнание после 1933 года, Беньямин стоит перед брехтовским домом — сорокашестилетний старик в белой рубашке с галстуком, из брючного кармашка свешивается цепочка часов: раздавшаяся, грузная фигура, напористый взгляд в объектив.

Ещё на одном снимке, 1937 года, Беньямин — в Парижской национальной библиотеке. Двое мужчин — лиц не разглядеть — за столом чуть поодаль. Беньямин — в самом центре, вероятно, делает выписки для книги о Бодлере и Париже ХIХ века, которой занят последние десять лет. Он заглядывает в том, который раскрыл на столе левой рукой; глаза не видны, смотрят за правый нижний край фото.

Его близкий друг Гершом Шолем описал своё первое впечатление от Беньямина в 1913 году, в Берлине, на общем митинге Сионистской молодёжной группы и Европейского отделения Свободной ассоциации немецких студентов, лидером которого был двадцатилетний Беньямин. Он говорил «экспромтом, не глядя на слушателей, а уставясь в дальний угол потолка, который убеждал своей горячей и свободной речью, совершенно, сколько помню, готовой для печати».

Французы говорят о таких: un triste, сама тоска. В юности он, по воспоминаниям Шолема, отличался от окружающих «глубокой печалью». Сам Беньямин считал себя меланхоликом и, презирая новейшие психиатрические ярлыки, пользовался традиционной астрологией: «Я родился под знаком Сатурна — светила медлительного, планеты околичностей и отсрочек…» Его главные замыслы — опубликованная в 1928 году книга о немецкой барочной драме (Traurspil, буквально «скорбной пьесе») и так и не завершённый «Париж, столица ХIХ столетия» — непонятны, если не знать беньяминовскую теорию меланхолии. Во всё, чем занимался, он вкладывал себя, собственный характер: темперамент подсказывал ему, о чём писать. Именно так он пришёл к барочной драматургии XVII века (наполнившей сцену воплощениями Сатурновой угрюмости) и авторам, о которых высказывался с наибольшим блеском — Бодлеру, Прусту, Кафке, Карлу Краусу. Что-то от Сатурна он находил даже в Гёте. Споря с общей привычкой поверять творчество писателя его жизнью в своём большом (и пока не переведённом на английский) эссе о гётевском «Избирательном сродстве», для самых глубоких размышлений над текстами Беньямин тем не менее заботливо подбирал биографические подробности — любую деталь, в которой сказывался меланхолик, одиночка. (Не зря он задерживается на прустовском «одиночестве, ввергающем мир в собственный водоворот», объясняет, до какой степени Кафка и Клее были «по природе одиночками», и цитирует слова Роберта Вальзера об «ужасе перед успехом в жизни».) Идти к произведению от биографии автора нелепо. Но можно пойти к биографии от произведений. Две написанные в начале 1930-х годов и не опубликованные при жизни книжечки воспоминаний о берлинском детстве и  студенческой поре  — лучший автопортрет Беньямина. Прирожденному меланхолику, замкнутому в  себе что на уроках в школе, что на прогулках с матерью, «одиночество казалось естественным состоянием человека». Речь не об уединении у себя дома (ребёнком он часто болел), а о затерянности в гигантском столичном городе — времяпровождении досужего гуляки, который волен грезить, глазеть по сторонам, забываться в мыслях и расхаживать где захочется. Ум Беньямина, связавший образ чувств XIX века едва ли не целиком с фигурой фланера (которого олицетворял для него абсолютно поглощённый собой меланхолик Бодлер), вложил немало собственных ощущений в эту фантасмагорическую, капризную и хрупкую привязанность человека к городу. Улица, пассаж, аркада, лабиринт — сквозные мотивы его эссеистики, особенно задуманной книги о Париже XIX века, равно как путевых записок и воспоминаний. (Роберту Вальзеру, для которого прогулка — главное событие замкнутой жизни и чудесных книг, Беньямин посвятил большое эссе.) Единственная опубликованная при жизни криптобиографическая книга Беньямина называлась «Улица с односторонним движением». Воспоминания о себе — для него всегда воспоминания о месте, в котором он помещается и вокруг которого бродит.  «Не найти дорогу в  городе  — вещь обычная,  — начинает Беньямин своё ещё не переведённое на английский „Берлинское детство на рубеже веков“. — Другое дело — потерять в нём дорогу, как теряют её в лесу: тут необходима практика Я обучился этому искусству поздно, — так исполнились мечты, первыми набросками которых служили лабиринты на промокашках школьных тетрадей». Пассаж повторяется потом в «Берлинской хронике», дальше Беньямин рассуждает, сколько нужно практиковаться в подобных потерях, чтобы прийти к первородному ощущению «бессилия перед городом». Он хотел стать заправским читателем картографии улиц, который умеет сбиться с пути. И определиться по другой, воображаемой карте. В той же «Берлинской хронике» Беньямин где-то упоминает, что многие года тешился мыслью картографировать свою жизнь. Для этой карты — фон представлялся ему серым — он придумал систему разноцветных знаков, чтобы «по-разному отмечать дома друзей и подруг, залы тех или иных обществ от Молодёжного движения до сходок коммунистической молодёжи, комнаты гостиниц и публичных домов, которые видел одну ночь, роковые скамейки в Тиргартене, дороги к школам разных лет, заполнявшиеся у меня на глазах могилы, места престижных кафе, чьи давно забытые имена не сходили у нас с губ». Однажды, рассказывает он, дожидаясь кого-то в парижском кафе «Де Маго», он принялся рисовать диаграмму своей жизни: она напоминала лабиринт, где каждая важная связь открывала «в хитросплетении путей новый ход». Повторяющиеся метафоры карт и планов, памяти и сна, лабиринтов и аркад, перспектив и панорам отсылают к определённому видению города  — и  определённому образу жизни. Париж, пишет Беньямин, «научил меня искусству скитальчества». Подлинная природа города раскрылась ему не в Берлине, а в Париже, где он часто бывал при Веймарской республике и жил эмигрантом с 1933 года вплоть до самоубийства при попытке выбраться из оккупированной Франции в 1940-м, — точней, раскрылась в Париже сюрреалистских романов (бретоновской «Нади», «Парижского крестьянина» Арагона). С помощью этих метафор Беньямин указывает на более общую проблему ориентиров и поднимает планку её трудности и сложности. (Лабиринт — это место, где человек теряется.) Кроме того, он вводит тему запретного и доступа к запретному усилием духа, которое равнозначно физическому действию. «Все это хитросплетение улиц распахивается по первому знаку продажной любви», — пишет он в «Берлинской хронике», которая начинается образом Ариадны — блудницы, впервые переводящей мальчика из хорошей семьи через «порог его социального класса». Кроме всего прочего, метафора лабиринта даёт понять, какие преграды громоздил перед Беньямином его собственный темперамент.

snob.ru

Перевод с английского — Бориса Дубина, Сергея Дубина, Нины Цыркун

Рекомендуем обратить внимание