Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

CLOSED

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

КУЛЬТУРОЛОГИЯ / Философия / ПРОЗА / немецкая литература

icon Улица с односторонним движением

Einbahnstraße

book_big

Издательство, серия:  Ad Marginem Press,   Библиотека журнала "Логос" 

Жанр:  КУЛЬТУРОЛОГИЯ,   Философия,   ПРОЗА,   немецкая литература 

Год рождения: 1928  (писалась с 1924 по 1928)

Год издания: 2012 

Язык текста: русский

Язык оригинала: немецкий

Страна автора: Германия

Мы посчитали страницы: 128

Тип обложки: Мягкий переплет (крепление скрепкой или клеем)

Измеряли линейкой: 185x116x7 мм

Наш курьер утверждает: 80 граммов

Тираж: 3000 экземпляров

ISBN: 978-5-91103-123-7

buy не можем раздобыть »

Закончился тираж... но не надежды на переиздание :)

Эта улица зовётся улицей Аси Лацис

в честь той, кто, как инженер,

прорубил её в авторе.

 

В книге "Улица с односторонним движением" немецкий мыслитель Вальтер Беньямин ведёт нас по маршруту, проложенному им по улице воображаемого (а может быть, и вполне реального) города. Вместе с ним мы следуем через промежуточные пункты, каждый из которых обозначен каким-нибудь городским объектом ("Закусочная", "Уличные часы", "Мексиканское посольство"), а то и вовсе табличкой ("Просьба бережно относиться к зелёным насаждениям"), вывеской магазина ("Китайские товары"), названием фильма на афише ("Вернись, я всё прощу!"), объявлением ("Роскошно меблированная десятикомнатная квартира") или просто номером дома ("№ 113"). От "Заправочной станции" - "К планетарию". От места, где готовятся к дороге, запасаясь необходимым – к месту, в котором взгляд выводит нас уже за пределы городского пространства и его перспектив, - откуда целиком обозримо звёздное небо. Каждый из этих пунктов – один из голосов города, которыми тот окликает своего пешехода, - а пешеход отзывается им внутренней речью. Каждому пункту соответствует свой топос внутреннего опыта, отдельный сюжет понимания жизни.

Искушённый фланёр по реальным и мыслимым пространствам, Беньямин отлично знает, что город – матрица опыта. Он подробно знаком с тем, как город – независимо от степени своей воображаемости – проявляет и концентрирует человека. Продвигаясь от пункта к пункту, автор разматывает, распределяет по сетке заданных им опорных точек клубок своего опыта, выделяет из него отдельные, важные для себя, нити, проговаривает основные темы своих интеллектуальных и эмоциональных забот. Связь между предметом размышления и точкой её стимулирующей опоры не более прихотлива, чем та, что обыкновенно связывает мысли в голове человека с вещами, на которые падает его взгляд (понаблюдайте-ка за своим повседневным мышлением!). Так, "Роскошно меблированная десятикомнатная квартира" даёт Беньямину повод сформулировать свои соображения об интерьерах XIX века и о глубинной их связи с жанром детективного романа. Афиша с надписью "Вернись, я всё прощу!" запускает в нём родственные теме возвращения и прощения размышления о позднем детстве, о связи с родителями в это время и необходимости освобождения от них: "…если не получилось убежать от родителей, этого уже никогда не исправишь. В эти годы сорок восемь часов, в течение которых мы предоставлены самим себе, позволяют вырасти, словно в щелочном растворе, кристаллу жизненного счастья". Надпись "Осторожно, ступеньки" побуждает его прояснить своё понимание того, через какие ступени необходимо пройти, работая над хорошей прозой. И, наконец, планетарий, к которому приводит дорога, оказывается стимулом для проговаривания вещей наиболее принципиальных: о человеческом чувстве космоса, о технике и взаимоотношениях с природой, и, в конечном счёте, о смысле истории. То есть, небольшая "книжечка для друзей" на самом деле не что иное, как интеллектуальная биография автора и манифест жизнеобразующих для него ценностей.

Как на этот текст (ведь всякий текст – некоторый вызов) ответить? А так и ответить: пройти собственными ногами по собственной улице с односторонним движением. От рождения – к смерти, от условий – к выводам. Главное – добраться, в конце концов, до планетария. До такого места, откуда целиком обозримо звёздное небо.

(из рецензии Ольги Балла-Гертман на "Радио Свобода")

 

 

Фрагмент из главы "Лавка почтовых марок":

Тому, кто просматривает кипу старых писем, одна-единственная марка на рваном конверте, давно вышедшая из обращения, часто говорит больше, чем дюжины прочитанных страниц. Порой обнаруживаешь их на открытках и не знаешь, сорвать ли марку или сохранить открытку как она есть, как лист какого-нибудь старого мастера, на лицевой и оборотной сторонах которого два разных, но равноценных рисунка. Бывает и так, что в кафе под стеклом лежат письма, на которых печать позора и которые выставлены на всеобщее обозрение. Или, быть может, они были отправлены в ссылку и должны из года в год томиться на стеклянном Сала-и-Гомесе . Письма, долго не вскрывавшиеся, становятся в чем-то брутальными; лишенные наследства, они тайком и в злобе замышляют мщение за долгие дни страданий. Многие из них позже оказываются на витринах торговцев марками, заклейменные вдоль и поперек марками и почтовыми штемпелями.

Как известно, есть коллекционеры, имеющие дело лишь с гашеными марками, и нетрудно поверить, что они единственные, кто проник в тайну. Они держатся оккультного элемента марки – штемпеля. Ведь именно штемпель – ночная сторона марки. Есть штемпели праздничные, помещающие нимб вокруг головы королевы Виктории, есть и пророческие, на которых изображен Гумберт в венце мученика . Но никакая садистская фантазия не может сравниться с тем черным делом, которое покрывает лица рубцами и оставляет в разломах целые континенты, подобно землетрясению. И извращенная радость от контраста между этим надруганным телом марки и ее белым кружевным тюлевым платьем: зубцовкой. Кто исследует штемпели, тот должен обладать, как детектив, приметами самых злостных почтовых отделений, как археолог, искусством опознавать каркасы самых непривычных топонимов, и как каббалист – инвентарем дат на целое столетие.

Марки усеяны циферками, крохотными буквами, листочками и глазками. Они – графическая клеточная ткань. Все это роится и продолжает жить, даже будучи расчлененным, как низшие организмы. Потому из склеивания кусочков марок и получаются столь эффектные картины. На них, правда, жизнь всегда несет печать разложения как знак того, что она составлена из отмершего. Портреты на них и непристойные группы все сплошь из останков и кишат червями.

Быть может, в цветовой последовательности больших коллекций марок отражается свет какого-то иного солнца? Улавливали ли почтовые министерства Папской области или Эквадора лучи, которые нам, остальным, не известны? И почему нам не показывают марки с более благополучных планет? Тысячу градаций огненно-красного, обращающуюся на Венере, и четыре великих серых оттенка Марса, и бесчисленные марки Сатурна?

Страны и моря суть на марках лишь провинции, короли – лишь наймиты чисел, по своему произволению окрашивающих их в свой цвет. Альбомы почтовых марок – магические справочники: в них записаны числа монархов и дворцов, животных и аллегорий и государств. Движение почты покоится на их гармонии, подобно тому как движение планет покоится на гармонии небесных чисел.

Старые грошовые марки, показывающие в овале только одну или две большие цифры. Они выглядят как те первые фотографии, с которых сверху вниз смотрят на нас в черных лакированных рамках родственники, которых мы никогда не знали: обращенные в число двоюродные бабки или прародители. Турн-и-Таксис тоже ставит большие цифры на марках; они там подобны заколдованным числам таксометра. Никто не удивился бы, увидев однажды вечером, как сквозь них пробивается огонек свечи. Но есть и маленькие марки без зубцовки, без указания валюты и страны. В их плотной пряди заключено только одно число. Быть может, это и есть подлинные лотерейные билеты судьбы.

Шрифт на турецких пиастровых марках подобен прикрепленной наискось, чересчур пижонской, чересчур блестящей булавке на галстуке торговца-пройдохи из Константинополя, лишь наполовину ставшего европейцем. Они из породы почтовых парвеню, как и большие, дурно зазубренные, кричаще оформленные марки Никарагуа или Колумбии, словно рядящиеся под банкноты.

Марки дополнительных почтовых сборов суть духи среди почтовых марок. Они не меняются. Череда монархов и форм правления проходит мимо них бесследно, как мимо призраков.

Ребенок смотрит на далекую Ливию через перевернутый театральный бинокль: вот лежит она со своими пальмами, за узкой полоской моря, в точности как на марке. С Васко да Гама он оплывает треугольник, столь же равнобедренный, как надежда, цвета которого меняются вместе с погодой. Туристический буклет Мыса доброй надежды . Когда он видит лебедя на австралийских марках, это всегда, даже на голубых, зеленых и коричневых, тот самый черный лебедь, обитающий только в Австралии и скользящий теперь по водам пруда, как по тишайшему океану.

Марки – это визитные карточки, которые великие государства оставляют в детской.

Ребенок, как Гулливер, посещает страны и народы своих почтовых марок. Географию и историю лилипутов, всю науку маленького народа со всеми ее числами и именами он постигает во сне. Он принимает участие в их делах, присутствует на их пурпурных народных собраниях, наблюдает за тем, как спускают на воду их кораблики, и празднует юбилеи с их коронованными особами, восседающими за ограждением.

Существует, как известно, язык почтовых марок, так же относящийся к языку цветов, как алфавит Морзе к письменному алфавиту. Но как долго будут еще цвести цветы меж телеграфных столбов? И разве великое искусство марок послевоенного времени, с их насыщенными цветами, – не зацвело ли оно уже осенними астрами и георгинами этой флоры? Штефан, немец и не случайно современник Жан-Поля , взрастил это семя на летней вершине девятнадцатого столетия. И двадцатого оно не переживет.

 

Перевод с немецкого - Иван Болдырев.

Рекомендуем обратить внимание