Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

 31 января  : 13.00 - 22.00

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / французская литература

icon Платформа

Plateforme

book_big

Издательство, серия:  Азбука,   Азбука Premium 

Жанр:  ПРОЗА,   французская литература 

Год рождения: 2001 

Год издания: 2017 

Язык текста: русский

Язык оригинала: французский

Страна автора: Франция

Переводчики:  Радченко Ирина 

Мы посчитали страницы: 352

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Оформление: Тиснение золотом

Измеряли линейкой: 172x125x28 мм

Наш курьер утверждает: 305 граммов

Тираж: 2500 экземпляров

ISBN: 978-5-389-13572-7

buy не можем раздобыть »

Закончился тираж... но не надежды на переиздание :)

Роман, сюжетом которого оказалась попытка создания эротического чувственного «рая на земле», жестоко и бессмысленно разрушенного исламскими террористами-фанатиками, моментально провоцирует бурную дискуссию о границах дозволенного в современной словесности, о противостоянии авторской воли и комплекса «корректности», «приличий», пропагандируемых – а иногда и навязываемых – благополучным буржуазным обществом. В адрес Уэльбека звучат обвинения в нетерпимости, разжигании межрелигиозной и межрасовой ненависти.

Напряжение достигает апогея и взрывается бурным скандалом, когда автор скандального романа говорит в интервью влиятельному литературному журналу «Lire»: «Ислам – все-таки глупейшая из религий. Стоит начать читать Коран – и вы разваливаетесь, разлагаетесь…» В ответ множество европейских исламских организаций и ассоциаций обвиняют Мишеля Уэльбека в «исламофобии» и «анти-мусульманском расизме».

Две влиятельных общественных организации – «Движение против расизма, за дружбу между народами» и «Французская лига прав человека» - начинают против Уэльбека судебный процесс. Однако иск был отклонен, поскольку судьи объявили высказывания писателя «реализацией законной свободы критиковать религиозные доктрины». Впрочем, журналисты пишут, что немалую роль в ходе процесса сыграл тот факт, что слушания по «делу Уэльбека» пришлись как раз на 11 сентября 2001 года и последовавший за трагическими событиями в Нью-Йорке период шока, охватившего западный мир.

 

Фрагмент из книги:

Всё когда-нибудь кончается, и ночь тоже. Из оцепенения, в котором я пребывал подобно ящерице, меня вывел чёткий звонкий голос капитана Шомона. Он извинялся, что не успел зайти накануне. Я предложил ему выпить кофе. Пока грелась вода, он раскрыл на кухонном столе портативный компьютер и подключил принтер. Таким образом, мои показания он сможет сразу распечатать и дать мне на подпись; я одобрительно крякнул. Жандармерия в наши дни перегружена административными хлопотами, и ей, увы, не хватает времени на исполнение своих первейших обязанностей — на уголовные расследования; такое впечатление я вынес из соответствующих телепередач. Он согласился, и даже с жаром. Одним словом, допрос начался в обстановке взаимопонимания и доверия. Радостно чирикнул компьютер — загрузился «Windows».

Смерть наступила 14 ноября, поздно вечером или ночью. В тот день я был на работе, 15-го тоже. Разумеется, я мог сесть в машину, приехать сюда, убить отца и в ту же ночь вернуться. Что я делал вечером и ночью 14 ноября? Ничего, насколько я помню; ничего примечательного. Во всяком случае, мне ничего не запомнилось, а ведь и недели не прошло. У меня не было постоянной сексуальной партнерши, не было закадычных друзей  оттого и вспомнить нечего. День прошёл, и ладно. Я сокрушённо взглянул на капитана Шомона: мне хотелось ему помочь, подсказать хотя бы направление поисков.

— Сейчас посмотрю в записной книжке, – засуетился я.

Я не ожидал в ней что-нибудь увидеть, но, как ни странно, обнаружил записанный на 14-е число номер мобильного телефона, а под ним имя: Корали. Какая еще Корали? Всякая ерунда понаписана.

— Голова совсем дырявая, – констатировал я, виновато улыбаясь. — Не знаю, может, я был на каком-нибудь вернисаже.

— На вернисаже? – Он терпеливо ждал, занеся пальцы над клавиатурой.

— Да, я работаю в Министерстве культуры. Готовлю документацию по финансированию выставок, иногда концертов.

— Концертов?

— Концертов… современного танца… – Я был близок к отчаянию, сгорал со стыда.

— Короче, работаете на культурном поприще.

— Ну да… Можно сказать и так.

Он смотрел на меня серьёзно и доброжелательно. О существовании некоего культурного сектора он представление пусть смутное, но имел. По роду занятий Шомон встречался с самыми разными людьми, и ничто в жизни общества не было ему совсем уж чуждым. Жандармы, они в известном смысле гуманисты.

Дальше беседа потекла по накатанному руслу; мне доводилось видеть нечто подобное по телевизору, и я чувствовал себя подготовленным к диалогу. У вашего отца были враги? Насколько мне известно, нет; о друзьях, по правде говоря, мне тоже ничего не известно. Что касается врагов, отец не такая значительная фигура, чтобы их иметь. Кому выгодна его смерть? Разве что мне. Когда я приезжал к нему в последний раз? Вероятно, в августе. В августе в министерстве делать особенно нечего, но коллеги вынуждены идти в отпуск из-за детей. Я же остаюсь на работе, наедине с компьютером, а в середине месяца прибавляю денёк-другой к выходным и в это время навещаю отца. Хорошие ли у нас были отношения? Что сказать? И да и нет. Скорее нет, но я ездил к нему раз или два в год — это уже неплохо.

Он кивнул. Судя по всему, дача показаний подходила к концу, а мне хотелось сказать ещё что-нибудь. Я испытывал к капитану необъяснимую, безотчетную симпатию. Но он уже заправил бумагу в принтер.

— Отец много занимался спортом! – выпалил я. Капитан взглянул на меня выжидающе. — Нет, ничего, — пробормотал я, разводя руками, — я только хотел сказать, что он занимался спортом.

Капитан Шомон досадливо отмахнулся и запустил печать.

Подписав показания, я проводил его до дверей.

— Понимаю, что разочаровал вас как свидетель, — сказал я ему.

— Свидетели всегда разочаровывают, — ответил он.

Некоторое время я обдумывал этот афоризм. Перед нами лежали бесконечно унылые поля. Усаживаясь в свой «Пежо-305», капитан Шомон пообещал сообщать о ходе расследования. В случае смерти прямых родственников по восходящей линии государственным служащим предоставляется трёхдневный отпуск. Я вполне мог возвращаться не спеша, закупить здешних камамберов, но ничего такого делать не стал и выехал сразу на парижскую автостраду.

Оставшийся свободный день я ходил по турагентствам. Туристические каталоги нравились мне своей абстрактностью и умением сводить всё на свете к череде счастливых мгновений и соответствующих расценок; система звёздочек, обозначавших степень счастья, на которую вы вправе рассчитывать в том или ином месте, представлялась мне подлинной находкой. Сам я не был счастлив, но счастье ценил высоко и всё ещё мечтал о нём. Английский экономист Маршалл представляет покупателя рациональным индивидом, стремящимся максимально удовлетворить свои потребности исходя из финансовых возможностей; Веблен анализирует воздействие социальной среды на процесс приобретения (в зависимости от того, желает ли индивид с этой средой идентифицироваться или, напротив, от нее отмежеваться). Коупленд же при определении покупательной способности учитывает категорию продукта или услуги (текущая покупка, запланированная покупка, целевая покупка); а вот из модели Бодрийяра-Беккера следует, что потребление само по себе есть производство знаков. В глубине души я чувствовал, что модель Маршалла мне ближе.

Вернувшись на работу, я заявил Мари-Жанне, что нуждаюсь в отпуске. Мари-Жанна — это моя коллега, мы вместе готовим документацию к выставкам, вкалываем на благо современной культуры. Ей тридцать пять лет, у неё гладкие светлые волосы и бледно-голубые глаза; о её личной жизни мне ничего не известно. На служебной лестнице она стоит чуть выше меня, но предпочитает этого не показывать и всячески подчеркивает, что в своём отделе мы работаем сообща. Если нам случается принимать по-настоящему важную персону – представителя Управления изобразительных искусств или члена кабинета министров, — она никогда не забывает упомянуть, что у нас единый коллектив. «А вот и самый главный человек в нашем отделе! — произносит она, заходя ко мне в кабинет. – Он жонглирует цифрами и сметами… Без него я как без рук». И смеется; важные посетители тоже смеются, по крайней мере счастливо улыбаются. Улыбаюсь и я — уж как умею. Пытаюсь вообразить себя жонглёром; но на самом деле тут достаточно владеть простыми арифметическими действиями.

Хотя Мари-Жанна в буквальном смысле не делает ничего, её работа сложнее моей: ей необходимо всегда быть в курсе новейших течений, движений, тенденций; взвалив на свои плечи тяжкое бремя ответственности за культурный процесс, она ежеминутно рискует, что её заподозрят в косности или даже обскурантизме; ограждая себя от подобной напасти, она тем самым оберегает и вверенный ей участок. Поэтому она постоянно поддерживает контакты с художниками, галерейщиками и редакторами журналов, о которых я понятия не имею; телефонные разговоры с ними наполняют её радостью, ведь современное искусство она любит искренне. Сам я тоже ничего против него не имею: я не из тех, кто ставит ремесло превыше всего и жаждет возврата к традиционной живописи; я веду себя сдержанно, как и подобает человеку, чья профессия — управленческий учет. Вопросы эстетики и политики — это не для меня; не моя забота вырабатывать и утверждать новые концепции, новое отношение к миру; я завязал с этим ещё в ту пору, когда спина моя только начинала горбиться, а лицо грустнеть. Я насмотрелся выставок, вернисажей и выдающихся перформансов и пришёл к окончательному заключению: искусство не может изменить жизнь. Мою уж точно нет.

Рекомендуем обратить внимание