Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

facebook twitter vkontakte livejournal Instagram

www.vilka.by:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Сон Гоголя:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

КУЛЬТУРОЛОГИЯ / ПРОЗА / New / английская литература

icon Одинокий город. Упражнение в искусстве одиночества

The Lonely City. Adventures in the Art of Being Alone

book_big

Издательство, серия:  Ad Marginem Press,   Совместная издательская программа с ЦСК "Гараж" 

Жанр:  КУЛЬТУРОЛОГИЯ,   ПРОЗА,   New,   английская литература 

Год рождения: 2016 

Год издания: 2017 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Великобритания

Мы посчитали страницы: 352

Тип обложки: Мягкая обложка

Измеряли линейкой: 185x130x27 мм

Наш курьер утверждает: 356 граммов

Тираж: 2500 экземпляров

ISBN: 978-5-91103-390-3

buy в лист ожидания »

К сожалению, закончился тираж...

Оливия Лэнг (род. 1977) — британская писательница и литературный критик. Постоянный автор статей о современной культуре газеты The Guardian, журналов New Statesman и Frieze. Автор книг «К реке: путешествие под поверхностью» (To the River: A Journey Beneath the Surface, 2011) и «Поездка к весне эха: о писателях и выпивке» (The Trip to Echo Spring: On Writers and Drinking, 2013).

 

Одиноким можно быть где угодно, но у одиночества городской жизни, в окружении миллионов людей, есть особый привкус.

Оливия Лэнг

Искусство сквозь опыт одиночества и формы одиночества в искусстве — в исследовании Оливии Лэнг, номинированном на Премию Национального круга книжных критиков (2016) за необычный взгляд на известные произведения.

Отталкиваясь от личного переживания одиночества в мегаполисе, Лэнг посвящает книгу художникам, испытывавшим схожие чувства, которые, как и она, жили в Нью-Йорке и воплощали это состояние в своих работах.

«Одиночество, — пишет Лэнг, — совсем не обязательно физическое уединение: это отсутствие или скудость связи, сплочённости, родства, невозможность по тем или иным причинам обрести всю необходимую близость». Героями её книги становятся авторы совершенно различных судеб, среди которых Эдвард Хоппер, Энди Уорхол, Дэвид Войнарович, Генри Дарджер и многие другие.

Так, Войнарович, подростком сбежавший из дома и буквально скитавшийся по улицам, в творчестве постоянно возвращался к теме изгоев. А Уорхол, вечно окружённый людьми, воплощал прямо противоположное амплуа: его героями (и друзьями) были звёзды кино, шоу-бизнеса, музыкального и художественного андерграунда. Однако и в том и в другом художнике Лэнг обнаруживает волнующее её чувство внешней или внутренней изоляции, тесно связанной с дискурсом гомосексуальности, телесности, болезни и смерти. Неслучайно, даже находясь в гуще событий на собственных вечеринках в пространстве «Фабрика», Уорхол обычно держался особняком и наблюдал происходящее через объектив фото- или видеокамеры.

Совсем иной случай — Эдвард Хоппер, чьи «Полуночники» (1942), по мнению критиков, — один из ярчайших образов одиночества в американской живописи, хотя сам Хоппер от одиночества не страдал. Почему же люди и интерьеры на его полотнах вызывают пронзительное ощущение разобщенности и пустоты, каким образом возникает подобный эффект, проясняет тонкая критическая работа, проделанная Оливией Лэнг. Кроме того, её книга предлагает неожиданный взгляд на само пространство Нью-Йорка — города, в котором экзистенциальный опыт отдельных художников превращается в феномен «коллективного одиночества».

 

«Сплавляя собственный опыт с опытом предшественников, изящно и легко перекидывая мостики через время и пространство, рассказывая о титанах искусства как о жертвах, героях и мучениках одиночества, Оливия Лэнг создаёт книгу одновременно очень щемящую и очень утешительную. Умело продуцируемое ею ощущение, что в своём одиночестве мы, извините за тавтологию, не одиноки, позволяет любому городскому невротику почувствовать себя не изгоем, выброшенным на окраину бытия, но почётным членом престижного закрытого клуба, участником древнего и гордого братства одиноких. Из социально неодобряемого и, в общем, довольно стыдного порока одиночество у Лэнг становится одним из возможных способов жизни, сопряжённым с трудностями, но в то же время приносящим бесценные плоды.»

Галина Юзефович,
meduza.io

 

Оливия Лэнг "Одинокий город" Книжный Сон Гоголя

 

Фрагмент из книги:

О чём Хоппер? Время от времени возникает художник, воплощающий тот или иной опыт — необязательно осознанно или желая того, но с таким ясновидением и яркостью, что связи устанавливаются неустранимо. Хопперу никогда толком не нравилась мысль, что его полотна можно однозначно определить или что одиночество — его призвание, его главная тема. «С одиночеством этим слишком носятся», — сказал он как-то раз своему другу Брайану О’Догерти в одном из очень немногих своих развёрнутых интервью. Опять-таки в документальном фильме «Безмолвие Хоппера», когда О’Догерти спрашивает: «Можно ли сказать, что твои полотна — это размышление об отчуждённости современной жизни?» Пауза, а затем Хоппер сухо отвечает: «Может, и так. А может, и нет». Позднее на вопрос, что влечёт его к мрачным сценам, которые ему так близки, Хоппер расплывчато отвечает: «Кажется, всё дело попросту во мне».

Отчего же тогда мы продолжаем настойчиво приписывать его работам одиночество? Очевидный ответ: на его полотнах люди обитают либо поодиночке, либо в неуютных, неразговорчивых компаниях по двое, по трое, застывшие в позах, намекающих на неприятности. Но есть и другое — то, как он осмысляет городские улицы. Как подмечает куратор Уитни Картер Фостер в «Картинах Хоппера», Хоппер обыкновенно воспроизводит на своих полотнах «особого рода пространства и пространственный опыт, свойственный Нью-Йорку, опыт, который возникает от физической близости людей, но при этом отделённости от них в силу разнообразных факторов, в том числе движением, сооружениями, окнами, стенами и светом или тьмой». Такой способ зрения часто называют вуайеристским, но городские сцены Хоппера воспроизводят и ключевой опыт одинокого бытия: то, как чувство отдельности, отгороженности или же замкнутости сочетается с ощущением почти невыносимой беззащитности.

Это напряжение имеется и в самых добродушных его нью-йоркских работах, что запечатлели более приятный, более благодушный вид одиночества. «Утро в городе», скажем, на которой обнажённая женщина стоит с полотенцем в руках у окна, тело — милые отблески лавандового, розового и бледно-зелёного. Настроение мирное, и всё же легчайший трепет непокоя в дальнем левом углу картины заметен — там, где открытые рамы оконного переплета являют нам здания снаружи, озарённые фланелево-розовым утренним небом. В жилом доме напротив — ещё три окна, зелёные жалюзи полуопущены, нутро — резкие квадраты полной черноты. Если окна мыслить как подобия глаз, как подсказывают и этимология — от «око», и назначение, есть в этой преграде, в этой красочной закупорке неопределённость: видит ли кто-то эту женщину — или, может, даже смотрит на неё — но, вероятно, и не смотрит, пренебрегает, не видит, не замечает, не желает.

В зловещих «Ночных окнах» этот непокой расцветает до острой тревоги. Изображение сосредоточивается на верхней части здания, на трёх отверстиях, трёх щелях, сквозь которые видно освещенную комнату. В первом окне штору выдувает вовне, а во втором женщина в розоватой комбинации наклоняется к зелёному ковру, икры напряжены. В третьем светится сквозь слой ткани лампа, хотя смотрится это как стена огня.

Есть нечто странное и в точке наблюдения. Она явно где-то вверху — мы видим пол, а не потолок, — но окна располагаются по крайней мере во втором этаже, и получается, что наблюдатель, кем бы он ни был, висит в воздухе. Вероятнее же другой ответ: запечатленная сцена подмечена из окна «эля» — надземного поезда, в каких Хоппер любил кататься по ночам, вооруженный планшетом и мелком, и жадно глазеть сквозь стекло на проблески света, ловить мгновения, какие отпечатываются незавершёнными в умственном взоре. Так или иначе, наблюдатель — в смысле, я или вы — втянут в этот акт отчуждения. Происходит вторжение в личное пространство, что никак не умаляет одиночества этой женщины, явленной взгляду в своей пылающей опочивальне.

Таково свойство больших городов: даже дома ты всегда на милости чужого взгляда. Куда бы я ни шла — сновала ли взад-вперёд между кроватью и диваном, брела ли к кухне поглядеть на забытые в морозилке коробки мороженого, — меня могли видеть люди, жившие в громадном кооперативе «Арлингтон», здании в стиле королевы Анны, загромождавшем обзор: десять кирпичных этажей, затянутых в леса. В то же время я могла сама быть соглядатаем — в духе «Окна во двор», подсматривать за десятками людей, с которыми и словом не обменялась, покуда все они заняты повседневными сокровенными мелочами. Загружают нагишом стиральную машину, носятся на каблуках, готовя детям ужин.

В обычных обстоятельствах, я полагаю, всё это в лучшем случае пробудило бы лишь праздное любопытство, однако та осень обычной не была. Почти сразу после того, как приехала, я осознала растущую тревогу относительно собственной зримости. Я желала быть на виду, желала быть воспринятой и принятой — словно под одобрительными взглядами возлюбленного. В то же время мне чудилось, что я опасно уязвима, боялась чужого суждения, особенно когда быть одной представлялось неловко или скверно, когда меня окружали пары или компании. Эти чувства, несомненно, обостряло то, что я впервые жила в Нью-Йорке — в городе стекла и блуждающих взглядов, — однако возникали они и из одиночества, а оно устремляется в двух направлениях: к близости и прочь от угрозы.

syg.ma

Рекомендуем обратить внимание