Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

www.vilka.by: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон Гоголя: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

По выходным страна, коты, воробьи, ёлки, консультанты и курьеры отдыхают! Но заказы принимаются и записываются!

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / New / английская литература

icon Архив Долки

The Dalkey Archive

book_big

Издательство, серия:  Фантом Пресс 

Жанр:  ПРОЗА,   New,   английская литература 

Год рождения: 1964 

Год издания: 2017 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Ирландия

Мы посчитали страницы: 320

Тип обложки: 7Б -Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Измеряли линейкой: 172x132x22 мм

Наш курьер утверждает: 288 грамм

Тираж: 2000 экземпляров

ISBN: 978-5-905409-17-2

17 руб.

buy заказать к 1/12 »

Заказывайте, и появится в Студии 1 декабря :))

Теперь все романы О'Брайена и том его избранных колонок (а также горсть более мелкой прозы) существуют на русском — включая и этот, «Архив Долки»; (1964), последний роман, вышедший при жизни автора. Книга эта — подарок легендарного Протея ирландской литературы и журналистики всем любителям абсурда и фанатам «Третьего полицейского»: сумасшедший учёный Де Селби пытается уничтожить мир, откачав из воздуха весь кислород, попутно применяя множество собственных абсурдных изобретений. Имеется и двое поражающих воображение полицейских, а также Джеймз Джойс (живой и здоровый) и Блаженный Августин, главные герои книги — Хэкетт и Мик — словно сошли со страниц Бекетта, а нас, читателей, ожидает и детективный сюжет, и любовная линия, и драма идей, и абсурд, и, конечно, ирландский юмор.

Читать фрагмент

«— Ему почти шестьдесят лет от роду, посредством прямой калькуляции, — сказал сержант, — и как таковой провёл он не менее тридцати пяти лет верхом на своём велосипеде, да по каменистым просёлкам, да вверх-вниз по надлежующим холмам, да в канавы глубокие, когда дорога блудит от натуги зимы. Он всегда следует в том или ином определённом направлении на велосипеде, во всякий час дня — или же возвращается оттуда во всякий прочий час. Если б велосипед его не крали каждый понедельник, он был бы уже более чем наполовину.

— Наполовину где?

— Наполовину становления клятым велосипедом самолично.

Не впал ли сержант Фоттрелл впервые в своей жизни в пьяный лепет? Фантазии его обыкновенно бывали потешны, однако не столь милы, если оказывались бессмысленны. Когда Мик сказал что-то в этом роде, сержант уставился на него раздраженно.

— Вы когда-нибудь изучали Молликулярную Теорию, когда в отроках ходили? — спросил он. Мик ответил в том смысле, что нет, ни в коих подробностях.

— Сие очень серьёзное расхищенье и маловразумительное усугубленье, — промолвил сержант сурово, — однако я вам в общих чертах её обрисую. Всё состоит из маленьких молликулей самого себя, они летают всюду концентрическими кругами, дугами, сегментами и бессчётными другими путями, каковые чересчур многочисленны, чтобы как-то назвать их соборно, ни на миг не замирают и не покоятся, а крутятся себе дальше и мечутся туда и сюда, и снова туда, вечно в движенье. Следуете ли вы за мною умственно? Молликули?

— Думаю, что да.

— Они проворны, как двадцать паскудноватых лепреконов, пляшущих джигу на плоском надгробье. Возьмём-ка овцу. Овца есть всего-навсего миллионы крошеных частиц овцовости, вертящихся всюду в затейливых вихляньях внутри этой тварюги. Что есть овца кроме сего?

— Это ж наверняка вызывает у овцы головокруженье, — заметил Мик, — особенно если вращенье происходит и в голове у овцы в том числе.

Сержант одарил его взглядом, какой сам он, без сомненья, описал бы как нон-поссум и ноли-ми-тангере.

— Сие безрассуднейшее замечание, — сказал он резко, — раз невроструны и сама голова овцы вращаются до той же кучи, одно вращенье компенсирует другое, то вот вам пожалуйста: всё равно что упрощать дробные суммы, когда у вас пятёрки над и под чертой дроби.

— Честно говоря, я об этом не подумал.

— Молликули — очень тонкая теорема, решить её можно алгеброю, однако стоит разбираться с нею пошагово, с линейкою, косинусами и иными знакомыми приборами, и в конце концов не поверить глазам своим, что вы эдакое доказали. Если такое случится, предстоит проделать все это ещёё раз, пока не доберетесь до точки, где возьмёте на веру, что наличествующие у вас факты и цифры точно выведены из алгебры Холла и Найта, после чего беритесь вновь с того же места, пока весь этот не бараний чих не будет взят на веру и ни единой части его не взято на веру малую или ни единое сомнение в голове не уязвит вас, как бывает, если потерять запонку от рубашки посреди постели.

— Очень верно, — решился вставить Мик.

— Если долбить по камню железным молотком достаточно крепко и достаточно часто, некоторые молликули камня переберутся в молоток — и обратное сообразно.

— Это широко известно, — согласился Мик.

— Итог, брутто и нетто, таков, что у людей, проводящих бол́ьшую часть своей естественной жизни верхом на железном велосипеде по каменистым дорогам провинции, личность в некой мере смешивается с личностью их велосипеда — в результате обмена молликулями между ними, и вы удивитесь, сколько людей в глубинке наполовину люди, наполовину — велосипеды.

Мик тихонько ахнул от изумления, и по звуку это было словно воздух, выходящий из сильного прокола покрышки.

— Боже милостивый, похоже, вы правы.

— И вы непроизносимо ошеломлеете, если узнаете, сколько статных велосипедов безмятежно примыкает к человечеству.

Тут сержант извлёк трубку — а проделывал он это на публике очень редко — и в молчании занялся прихотливым делом заполнения и набивки её очень тёмным табаком из видавшей виды жестянки. Мик принялся созерцать и размышлять о провинциальных местах, знакомых ему с юности. Задумался об одном, что было ему дорого.

Бурые торфяники и торфяники чёрные опрятно располагались по обе стороны дороги, там и сям в них были вырезаны прямоугольные углубления, и каждое наполнено жёлто-бурой буро-жёлтой водой. Вдали, близ неба, крошечные человечки склонялись над своей торфорезнёй, высекая патентованными лопатами брикеты торфа выверенной формы и выстраивая из них рослый мемориал высотою с лошадь и повозку. Звуки, порождаемые ими, доносил до Мика без помех западный ветер — звуки смеха и свиста и отрывки куплетов старых торфяных песен. Поближе к нему стоял дом, сторожимый тремя деревьями и окруженный благополучием пернатой свиты, все как один клевали, рыли и шумно беседовали, неостановимо производя яйца. Дом сам по себе был безмолвен и тих, однако балдахин ленивого дыма вздымался над печной трубой, показывая, что люди внутри заняты своими делами. Вперёд от Мика шла дорога, стремительно пересекая равнину и лишь слегка приостанавливаясь, чтобы неспешно взобраться на холм, что ждал её там, где высокая трава, серые валуны и обильные чахлые деревья. Всё над головою занимало небо, прозрачное, непроницаемое, непостижимое и несравненное, с изящным островом облака, пришвартованного в тихих двух ярдах справа от нужника мистера Джарвиса.

Сцена была подлинна и непререкаема, однако в противоречии с тем, что сказал сержант. Не чудовищно ли намекать, что крошечные человечки, отвоёвывавшие торф вдали, — частично велосипеды? Он покосился на сержанта. Тот уже утрамбовал табак, похожий на торф, и достал коробок спичек.

— Вы уверены в человечности велосипедов? — осведомился у него Мик. — Разве это не противоречит учению о первородном грехе? Или молекулярная теория и впрямь так опасна, как вы утверждаете?

Сержант ожесточенно сосал трубку, спичка захлёбывалась.

— Она в два или в три раза — либо промежуточно — опаснее, чем быть могла бы, — ответил он мрачно. — Рано поутру я частенько думаю, что в четыре, и, свят-свят, поживи вы там несколько дней и сполна и привольно позволь себе наблюдать и проверять, вы бы знали, насколько определённа несомненность определённости.

— Полицейский Хват не походил на велосипед, — сказал Мик. — Заднего колеса у него не было, да и звонка на правом большом пальце не очень-то.

Сержант глянул на него с некоторым сочувствием.

— Ну не вырастет же у него из шеи руль, однако я видел, как он пытается проделать кое-что куда более пронзительно неописуемое. Не замечали ли вы странное поведение велосипедов в провинции — или же скорее-людей-велосипедов?

— Нет, не замечал.

— Это исконная катастрофа. Когда человек слишком попустительствует, вы мало что заметите, поскольку время он в основном проводит, облокотившись о стенку или же стоя, подперев себя одной ногой, на дорожке. Такой человек — тщетное явление громадного обаяния и силы, а также очень опасный субчик.

— Опасный для других людей, хотите вы сказать?

— Опасный и для себя, и для всех. Я когда-то знал одного человека по имени Дойл. Он был на тридцать один процент.

— Ну, это не очень серьёзно.

Сержант натужно пыхал трубкой — та теперь действовала установленным порядком.

— Возможно. Скажите мне спасибо. В семье имелось три брата Дойла, и все они были слишком уничижительно бедны, чтобы располагать велосипедами поголовно. Некоторые не догадываются, насколько везучи, когда один другого бедней. Но вот незадача: один из братьев выиграл в «Джоне Булле» приз в десять шиллингов. Как только я уловил точное дуновение этого ветра, так сразу понял: предстоит предпринять стремительные меры, иначе в семье появится два новеньких велосипеда, ибо, как вы понимаете, я могу красть лишь конечное число велосипедов в месяц. К счастью, я был знаком с тамошним почтальоном и сделал ему внушенье направить призовой чек мне. Почтальон! Ах, великий, милый, бурый хлопотун!

Воспоминания об этом госслужащем, казалось, зародили в сержанте печальную сардоническую усмешку, сопровождённую затейливыми помаваньями его красных рук.

— Почтальон? — переспросил Мик.

— Семьдесят два процента, — тихо произнёс сержант.

— Боже всемогущий!

— Круг в двадцать девять миль, на велосипеде, каждый день, сорок лет подряд, в град, дождь и снежные плюхи. Надежды вернуть его показатель к отметке ниже пятидесяти почти не оставалось. Я принудил его обналичить чек в закрытом отделении, и мы поделили деньги в общественных интересах, патерналистски.

 

Книга Архив Долки. The Dalkey Archive. 978-5-905409-17-2  Автор Флэнн О`Брайен. Flann O’Brien. Издательство Фантом Пресс. Серия The Best of Phantom.  Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя. Интернет-магазин vilka

 

Как ни странно, Мик не счел сержанта бесчестным: скорее сентиментален был сержант, а состояние почтальона означало, что никаких нравственных вопросов тут не замешано.

Он спросил сержанта, как в подобном положенье велосипед со своей стороны ведёт себя в быту.

— Поведение велосипеда с очень высоким содержанием хомо сапиенс, — пояснил сержант, — весьма коварно и совершенно замечательно. Их никогда не увидишь в самостоятельном движенье, зато натыкаешься на них в самых несообразных местах, неожиданно. Видали ли вы когда-нибудь велосипед, прислоненный к буфету в теплой кухне, когда снаружи льёт как из ведра?

— Видел.

— Не очень далеко от очага?

— Да.

— Довольно близко к семье, чтоб подслушивать, о чём толкуют?

— Видимо, да.

— Не в тысяче миль от того места, где хранят провиант?

— Такого не замечал. Боже милостивый, уж не хотите ли вы сказать, что эти велосипеды потребляют пищу?

— Их за этим никогда не застукаешь, никто никогда не ловил их с полным ртом тминного хлеба. Но мне известно одно: еда исчезает.

— Что?!

— Не единожды замечал я кое у кого из этих господ крошки на переднем колесе.

Мик довольно робко подозвал официантку и заказал ещё питья. Сержант был смертельно серьезён, сомнений в том никаких. И этого человека Мик решил призвать на помощь в решении загадки святого Августина.

Он почувствовал себя странно подавленным.

— Никто не замечает, — тихонько продолжил сержант. — Том считает, что за пропажу харчей отвечает Пат, а Пат думает, что замешан Том. Мало кто догадывается, что́ в этом устрашающе неупорядоченном доме происходит. Есть и всякое другое… но лучше об этом не говорить.

— По́лно вам, сержант. Какое другое?

— Ну, человек на дамском велосипеде. Это уже на уровне сернистой безнравственности, и ПС [Приходской священник] будет в своем праве, запрещая подобным недостойным натурам и нос совать в церковь.

— Да… подобное поведение непристойно.

— Боже помоги нации, какая допускает слабину в подобных вопросах. Велосипеды потребовали бы себе право голоса и стали бы рваться в кресла Советов графств — чтобы добиться гораздо большего ухудшения дорог по сравнению с нынешними, ради своих низменных интересов. Но вопреки этому и напротив, хороший велосипед — славный напарник, друг, и есть в нём немалое обаяние.

— И всё ж я сомневаюсь, что когда-нибудь сяду на велосипед, который сейчас у вас в участке в Долки.

Сержант задушевно покачал головой.

— Да бросьте, всего понемножку — дело полезное, оно вас делает выносливым, придаёт вам железа.

Но, знамо дело, заходить слишком далеко слишком часто слишком быстро — дело вовсе не безопасное. Нажим ваших стоп на дорогу переносит в вас некоторое количество дороги. Когда человек умирает, говорят, что он возвращается ко праху, захоронительно, но избыток прогулок наполняет вас прахом куда раньше (или хоронит частички вас вдоль дороги) и ведёт смерть вам навстречу. Неукоснительно знать, как лучше всего перемещать себя с одного места на другое, непросто.

Возникло молчание. Мик подумал было упомянуть, сколь цельным можно остаться, перемещаясь исключительно по воздуху, однако от мысли этой отказался: сержант наверняка возразит — на основании стоимости.

Мик заметил, что лицо сержанта затуманилось и что он уставился в чашечку своей трубки.

— Я изложу вам секрет, конфиденциально, — сказал он тихо. — Моего собственного деда мы похоронили в восемьдесят три. За пять лет до смерти он был лошадью.

— Лошадью?

— Лошадью во всём, кроме периферических наружностей, поскольку провёл лета своей жизни — куда больше безопасного, ей-же-ей, — в седле. Обычно бывал ленив и тих, но то и дело вдруг переходил на резкий галоп, перескакивая через изгороди с большим шиком. Видали ли вы когда-нибудь человека о двух ногах в галопе?

— Не видал.

— А я вот постиг, что это великое зрелище. Он всегда говорил, что выиграл Кубок Ирландии, когда был гораздо моложе, и до полусмерти докучал своей семье байками о затейливых прыжках и непреодолимой их возвышенности.

— И дедушка довёл себя до такого состояния избыточной верховой ездой?

— Как ни поверни, да. Его старый конь Дэн был обратного способа мышления и создавал столько неурядиц, заявляясь в дом среди ночи, путаясь с девушками днём и совершая наказуемые деяния, что пришлось его пристрелить. Палицыя того времени в положение входила скудно. Они сказали, что коня, если его не прикончить, придётся арестовать и разбираться с ним на следующем заседании по мелким правонарушениям. И семья его пристрелила, но спроси вы меня, я вам скажу, что это был мой дед, а на кладбище в Клонкунле похоронили коня.

Сержант впал в раздумья о своей путаной родословной, однако присутствия сознания ему хватило, чтоб поманить к себе трубкой официантку и заказать повторную дозу тихого снадобья.

— В некотором смысле, — вымолвил Мик, — случай вашего дедушки не так уж плох. В смысле лошадь — по крайней мере живность, живая тварь, спутник человека на Земле, и её уж точно всюду считают благородным животным. Будь он, к примеру, свиньёй…

Сержант поворотился к нему, просиял и долго и удовлетворенно затянулся трубкой.

— Вы это от чистого сердца говорите, и сие участливо и веско с вашей стороны. У ирландцев к лошадям великая гро. Когда издох Тим из Типперэри, извозчичий конь, который выиграл Кубок Ирландии и единственный на всё поле уцелел, вы б поклясться могли, что это сам возлюбленный Архиепископ отправился за своей нетленною наградой. И сильных мужчин заставали тогда в слезах.

— Да, а вспомните Орби, великого коня, выигравшего Кубок для Босса Кроукера. До сих пор покоится в Сэндифорде.

— Ах да. А ещё был Мастер Макграт, пёс, что был быстрее ветра. Памятник ему стоит на перекрёстке в Типпе, откуда его мать родом.

Оба с удовольствием посмаковали родство с высшими животными, хотя сам Мик становиться одним из них посредством продолжительного телесного взаимодействия не стремился.

— Что ж, сержант, я рад, что мы по крайней мере в одном вполне согласны. Метаморфозы между человеком vis-à-vis железных велосипедов — дело иного рода. И суть здесь вовсе не только в чудовищной замене живой ткани металлом.

— А в чём же? — полюбопытствовал сержант.

— Все порядочные ирландцы должны иметь приличествующие им национальные взгляды. Практически любой велосипед, какой ни есть в Ирландии, был изготовлен в Бирмингеме либо Ковентри.

— Я пристально усматриваю, к чему вы клоните. Да. Из всего этого вытекает и элемент предательства. Вполне так.

Похоже, такой довод в голову ему не приходил, и на челе его возникла хмарь: он молча осмыслял сказанное, бесстрастно попыхивая и приминая табак в чашечке добротно прокопченным пальцем.

— Ну вот что, — сказал он наконец, — сдаётся мне, и велосипед сам по себе не столько потеха, сколько громадная общественная загвоздка. Во дни отрочества маво такое приводило к повешенью.

— Неужели?

— Не сойти с места. В те поры служил я Боррайсокене, и был там один очень знаменитый человек по имени Макдэдд. Макдэдду принадлежал национальный рекорд на ста милях с литыми шинами. Незачем и говорить подробностно, что с ним сотворила литая шина. Пришлось вздёрнуть велосипед.

— Вздёрнуть велосипед?»

Перевод с английского Шаши Мартыновой

Рекомендуем обратить внимание