Сегодня с вами работает:

  Консультант  Пушкин Александр Сергеевич

         

www.vilka.byПн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон ГоголяПн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Все отдыхают. За всё отвечает Пушкин!

Адрес для депеш: pushkin@vilka.by

Захаживайте в гости:  www.facebook.com   www.twitter.com      Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

О ЛЮДЯХ / КУЛЬТУРОЛОГИЯ / Литературоведение

icon Бит отель

The Beat Hotel: Ginsberg, Burroughs & Corso in Paris

book_big

Издательство, серия:  Альпина нон-фикшн 

Жанр:  О ЛЮДЯХ,   КУЛЬТУРОЛОГИЯ,   Литературоведение 

Год рождения: 2001 

Год издания: 2013 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Великобритания

Мы посчитали страницы: 330

Тип обложки: 7Бц – Твердый переплет. Целлофанированная или лакированная.

Измеряли линейкой: 215x146x20 мм

Наш курьер утверждает: 474 грамма

Тираж: 3000 экземпляров

ISBN: 978-5-91671-242-1

buy не можем раздобыть »

Закончился тираж... но не надежды на переиздание :)

С 1958 по 1963 год «Бит Отель» («Разбитый отель») в Париже был местом наибольшей активности представителей поколения битников. Многие из тех людей, которые считаются его основателями, то или иное время жили здесь. Единственным известным битником, которого никогда не видели на улице Жи-ле-Кер, был Джек Керуак

Именно здесь Аллен Гинзберг написал несколько стихотворений наиболее любимых публикой, в том числе «К тёте Розе», «На могиле Аполлинера» и большую часть поэмы «Кадиш», посвящённой его матери Наоми, скончавшейся в клинике для душевнобольных. Здесь Грегори Корсо написал свою известную поэму «Бомба», на обложке которой красовался ядерный гриб. Здесь же, в Париже, Корсо сочинил и большую часть стихотворений для популярной книги «День рождения смерти». Здесь Уильям Берроуз закончил свой «Голый завтрак», а Брайон Гайсин изобрел свой знаменитый метод «разрезок». Берроуз и Гайсин с остальными написали здесь две совместные работы с применением техники «разрезок»: «Времени нет» и «Дезинсектор!». В своём номере Берроуз приступил к работе над своей первой книгой в стиле «разрезок» — «Мягкая машина» — и написал большую часть второй — «Билет, который взорвался». В номере 25 Гайсин и Иэн Соммервиль построили первую «Машину мечты», позволявшую вызывать зрительные галлюцинации путем воздействия мерцавшего в альфа-ритме света. Гайсин и Соммервиль создали первое мультимедийное световое шоу и шоу теневых проекций, явившихся предвестниками психоделических рок-шоу, начавших греметь спустя пять лет. Кинорежиссёр Энтони Бэлч четверть фильма «Разрезки» отснял в самом отеле и на близлежащих улочках. Этот фильм — любопытная иллюстрация того, что творилось внутри и вокруг всего лишь одного здания — здания, которое было творческим эпицентром и осталось незамеченным многими исследователями «разбитого поколения». Эта книга — попытка восполнить брешь в истории битников. 


"Разрезки" Энтони Белча 

 

От автора:

Номер девять по улице Жи-ле-Кер, или Бит Отель, — легендарный адрес, такой же, как отель «Челси» в Нью-Йорке или «Шато Мармон» в Голливуде — места, где жила богема разных стран. Еще были отели «Миллз» и «Альберт» в Нью-Йорке, «Свисс Америкэн» и «Вентли» в Сан-Франциско, мотель «Тропикана» в Голливуде, там жили артисты и поэты. Эти названия встречаются в стихах, мелькают в нечетких авангардных кинолентах, они становятся названиями для огромных абстрактных картин, представляющих собой нагромождение красок, они появляются в списках адресов в поэтических журналах — небрежно нацарапанные рекомендации, где остановиться, если вы когда-нибудь выберетесь за пределы Британии.

Уже в 1959 году, когда мне было 16 лет и я пошел учиться в художественный колледж в Англии, я знал о существовании битников («Разбитых») и буквально через пару месяцев заполучил некоторые их работы. Я сразу проникся этими идеями и понял, что рано или поздно нам суждено встретиться. Давно прошло время, когда художники жили в мансардах, но казалось, эти люди продолжали традицию. К сожалению, я так и не побывал в Бит Отеле во времена его расцвета. В 1963 году, когда я получил паспорт, он уже закрылся. Много лет я слушал рассказы моих друзей о путешествиях, обычно это были студенты, которые автостопом добирались до Парижа в лучших традициях романа «На дороге». Приятели из колледжа, друзья и соседи постарше по студенческому общежитию возвращались из Парижа, покуривая «Житан» или «Галуаз» и пряча только что изданный «Голый Ланч» под рубашкой в надежде, что таможенники не найдут и не конфискуют его.

Да и сам Париж был в те годы своеобразным местечком. Бары там оставались открытыми после десяти вечера, не то что в Англии, в соответствии с тогда действовавшим законом. Французские сигареты были крепче и ароматнее, а в метро существовали места первого и второго класса. Было чудно слышать о туалетах в виде дыр в полу, писсуарах на открытом воздухе или о женщинах, присматривавших за уличными уборными. Путешественники рассказывали о студенческих бистро и молодежных джазовых клубах, которые в Париже были обычным явлением; в Лондоне же тогда работал только один джазовый клуб — у Ронни Скотта, — и это было довольно дорогое заведение. Они рассказывали о легкодоступном сексе и о том, что наркотики достать сравнительно просто. И, хотя мы знали, что они приукрашивают свои рассказы, жизнь во Франции в целом казалась куда более интересной, чем в Англии. И каждый говорил, что останавливаться надо в Бит Отеле, но если все номера были заняты или ты не понравился хозяевам, всего через несколько кварталов было полно подобных недорогих заведений. Кому-то даже повезло встретить Уильяма Берроуза, Грегори Корсо, Брайона Гайсина или Аллена Гинзберга — они к тому времени уже стали легендами.

Впервые я познакомился с этими людьми в 1964 г. когда начал переписываться с Уильямом Берроузом, который в то время жил в Танжере. Я сводил воедино литературную антологию под названием «Darazt» и написал ему с просьбой предоставить какой-нибудь материал. Он прислал мне один текст, и мы продолжили общение. В следующем году, когда я стал управляющим лондонского книжного магазина, я познакомился с Алленом Гинзбергом и устроил там его чтения. Ему негде было остановиться в Лондоне, и он стал жить с нами: со мной и моей женой. Именно тогда были организованы знаменитые поэтические чтения в Royal Albert Hall, и вместе с Гинзбергом перед аудиторией порядка 7000 человек в июле 1965 г. выступали Лоуренс Ферлингетти, Корсо и дюжина других авторов. Корсо и Ферлингетти часто приходили ко мне повидаться с Гинзбергом, и, когда в конце лета они уехали, я был уже хорошо знаком со всеми. В том же году в Лондон переехал Берроуз, с которым я также подружился.

В следующие годы я тесно сотрудничал со всеми этими писателями. Я выпустил альбом Аллена Гинзберга, исполнявшего «Песни неведения и познания» Уильяма Блейка, и год прожил на его ферме в северной части штата Нью-Йорк, занимаясь систематизацией его музыкальных записей; тогда же там жил и Грегори Корсо. Я написал биографию Гинзберга и издал аннотированный текст «Вопля». Я всегда встречался с ним, посещая Нью-Йорк, а он часто бывал у меня в Лондоне. Аллен никогда не жалел времени на рассказы, и, несмотря на то что я уже расспросил его о Бит Отеле, работая над его биографией, он с радостью ответил на другие, более специфические вопросы о себе для этой книги. Теснее всего я работал с Уильямом Берроузом в 1960-х — начале 1970-х, когда он жил в Лондоне. Я опубликовал огромное количество его статей в андеграундных изданиях. Еще я систематизировал его архивы, выступил соавтором его библиографии для Библиографического общества Университета Вирджинии и написал его краткую биографию. Во время моего последнего визита в дом Уильяма в Канзасе я записал на пленку интервью с ним для этой книги. В последние годы мы часто говорили с ним о времени, которое он провел в Бит Отеле, его он считал лучшим в своей жизни и с удовольствием погружался в воспоминания о тех годах и историях, приключавшихся с ним.

К 1980-м гг. поколение битников перестали рассматривать как угрозу американским правящим кругам; тем его членам, что еще оставались в живых, было слишком много лет, чтобы продолжать свой протест, и все они с легким скрипом были приняты в Американскую академию. После смерти Аллена Гинзберга и Уильяма Берроуза — они умерли с разницей в четыре месяца в 1997 г. — они оба были канонизированы в The New Yorker, что, несомненно, явилось признанием истеблишмента. Поколение битников стало американским вариантом Bloomsbury Group, первым родившимся в самой стране литературным движением, со своими, ставшими каноническими книгами, воспоминаниями, охапками писем, альбомами фотографий, биографиями и научными работами.

 

Фрагмент из книги:

В 42 номерах не было ковров или телефонов. Некоторые были очень темными, потому что их окна выходили на внутреннюю лестницу, и свет в них проникал только через закопченные окошки, освещавшие саму лестницу. Коридоры изгибались под странными углами, а пол скрипел и стонал под ногами. Ручки на старинных деревянных дверях находились по центру, а не с краю. На каждой лестничной площадке был турецкий chiotte: сортир в виде дырки в полу, по обе стороны от которой было возвышение для ног, куда ты становился, собираясь сесть на корточки. Вместо туалетной бумаги на гвозде висели куски разорванных газет, хотя многие обитатели приносили и уносили обратно свои личные рулоны. На первом этаже был душ, но висела табличка, предупреждающая о том, что, прежде чем принять душ, воду нужно согреть. Естественно, за это бралась еще какая-то небольшая плата. Брайон Гайсин вспоминал, что если лежа в ванне с головой уйти под воду, то можно было услышать урчание Бьевра, подземной речки, что впадает в Сену двумя кварталами восточнее улицы Жи-ле-Кер, напротив Нотр-Дама; он развил эту идею в своем романе «Последний музей». Как и многое другое в этом здании, водопроводная система была старинной и постоянно засорялась, шумела, издавала свирепые громкие звуки и протекала. Отопление работало всю неделю, а горячая вода была только по четвергам, пятницам и субботам.

Занавески и покрывала стирались и менялись каждую весну, а постельное белье немногим чаще: в теории, в начале каждого месяца. После смерти месье Рашу мадам наняла привратника месье Дюпре, который иногда прохаживался по отелю с явным намерением убраться в комнатах и заправить постели. Его частенько сопровождала стайка ребятишек, и он, как и мадам, всегда выбирал самое неурочное время, чтобы войти в комнату. Некоторые стены были очень тонкими, чуть толще картона, и звуки могли путешествовать самым причудливым образом, иногда с громким ревом вырываясь из сливной трубы в раковине.

Входная дверь никогда не закрывалась, и за ней никто никогда не следил, но у мадам Рашу было какое-то сверхъестественное, почти провидческое знание всего того, что творится как в отеле, так и на улице рядом с ним. Она могла «услышать» беду — странные шаги, необычный скрип — и появлялась в дверях, чтобы защитить своих постояльцев от кредиторов, мошенников или случайных гостей из полиции. В любое время ночи она появлялась с каменным лицом в своем белом халате: «Monsieur? Que voulez-vous?». Мадам Рашу ничто не могло остановить, даже полиция. В 1962 г., во время алжирского кризиса, веснушчатый молодой flic (полицейский. — Прим. пер.) нес дежурство на противоположной стороне улицы, наблюдая за домом бывшего главы полиции, который находился в списке смертников OAS и в него в любую минуту могли кинуть бомбу или броситься с ножом убийца. Полицейский увидел, как привлекательная молодая американка вошла в отель, он проследил за ней до ее комнаты, и тут появилась мадам Рашу и с ругательствами выпроводила его из отеля, размахивая крошечными руками, а ее волосы, крашенные синим оттеночным шампунем, мерцали в тускло освещенном коридоре.

Правда, контролировать визиты иммиграционной инспекции она не могла. «Полиция по иностранцам — иммиграционная полиция — время от времени устраивала проверку паспортов. Приходили они, как правило, в восемь утра и частенько забирали с собой тех постояльцев, чьи бумаги были не в порядке. Задержанный возвращался обратно через пару часов, заплатив немного — просто налог, и становился претендентом на carte de séjour, хотя редко кому хватало времени и терпения, чтобы до конца пройти все бюрократические препоны для получения требуемого документа», — писал Уильям Берроуз. Большинство, в том числе и он сам, прибегали к следующей уловке: каждые три месяца они совершали короткие поездки в Брюссель или Амстердам, так что с каждого нового возвращения во Францию они снова могли официально жить там три месяца без регистрации.

Рекомендуем обратить внимание