Сегодня с вами работает:

  Консультант  Пушкин Александр Сергеевич

         

www.vilka.byПн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон ГоголяПн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Все отдыхают. За всё отвечает Пушкин!

Адрес для депеш: pushkin@vilka.by

Захаживайте в гости:  www.facebook.com   www.twitter.com      Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

О ЛЮДЯХ

icon Сознание, прикованное к плоти. Дневники и записные книжки 1964-1980

As Consciousness is Harnessed to Flesh: Journals and Notebooks 1964-1980

book_big

Издательство, серия:  Ad Marginem Press,   Совместная издательская программа с ЦСК "Гараж" 

Жанр:  О ЛЮДЯХ 

Год рождения: 1964  - 1980

Год издания: 2014 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: США

Мы посчитали страницы: 590

Тип обложки: Мягкий переплет (крепление скрепкой или клеем)

Измеряли линейкой: 200x145x42мм

Наш курьер утверждает: 590 грамм

ISBN: 978-5-91103-182-4

21.50 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

«Сознание, прикованное к плоти. Дневники и записные книжки. 1964-1980» — второй том собрания дневников Сьюзен Сонтаг — продолжает серию публикации личных записей американской писательницы. В дневниках 1964–1980 годов особым образом отражается её склонность к интроверсии и глубокому самоанализу. Мы следуем за автором в её стремлении проникнуть в суть личностных проблем и комплексов, возникших на почве драматичных отношений с близкими людьми — с матерью и возлюбленными. События личной жизни фигурируют наравне с критическими заметками о мире литературы и искусства, как и в первом томе «Заново рождённая. Дневники и записные книжки. 1947-1963».

 

Книга «Сознание, прикованное к плоти. Дневники и записные книжки. 1964-1980» Сьюзен Сонтаг

 

Предисловие

В начале 1990-х годов моя мать иногда предавалась мыслям о написании автобиографии. Меня это удивляло, так как я знал её как человека, совершенно несклонного рассказывать о себе напрямую. «Писать преимущественно о себе, — сказала она однажды интервьюеру из "Бостон ревью", — кажется мне окольным путём к темам, которые меня действительно интересуют... Мои собственные вкусы, удачи и невзгоды никогда не представлялись мне образцовыми».

Эти слова моя мать сказала в 1975 году, ещё не завершив предписанный ей в клинике необычайно жестокий курс химиотерапии — врачи пытались излечить (впрочем, без особых надежд на длительную ремиссию и тем более выздоровление, как сказал мне один доктор) метастазировавший рак груди, который диагностировали у неё в предыдущем году (то было время, когда родственникам больных рассказывали больше, чем самим пациентам). Вновь обретя способность писать, она принялась за сочинение эссе для «Нью-Йорк ревью оф букс», которые впоследствии были объединены в книгу «О фотографии». Примечательно, что с точки зрения «автобиографии» моя мать полностью отсутствует в этих эссе и даже едва появляется в «Болезни как метафоре» — сочинении, которое вообще не появилось бы на свет, если бы не опыт стигматизации, сопутствовавший онкологическому диагнозу в те годы (а сегодня, в смягченной форме, продолжающий существовать в виде самостигматизации).

Наверное, лишь в четырёх случаях прозу Сьюзен Сонтаг можно назвать непосредственно автобиографичной. Первый — это небольшая повесть «План путешествия в Китай», опубликованная в 1973 году, незадолго до её поездки в эту страну. Во многом повесть эта — размышление о детстве и об отце, коммивояжёре, который провёл большую часть своей сознательной и печально короткой жизни в Китае и умер, когда моей матери было четыре года (она никогда не сопровождала родителей в британскую концессию в городе Тяньцзинь, а оставалась в Нью-Йорке и Нью-Джерси на попечении родственников и няни). Второй случай — это рассказ «Поездка без гида», вышедший в 1977 году в журнале «Нью-Йоркер». Автобиографичным, в известном смысле, можно назвать рассказ «Паломничество», опубликованный в 1987 году, также в «Нью-Йоркере». Это воспоминание о посещении Томаса Манна, которого моя мать, ещё совсем юная, посетила в Лос-Анджелесе в 1947-м (Манн жил изгнанником в городке Пасифик-палисейдс). Однако «Паломничество» — это, в первую очередь, упражнение в восхищении писателем, которого моя мать в ту пору ставила выше всех; примечательно, что автопортрет здесь служит лишь фоном. То была встреча, писала она, «смущённого, пылкого, опьянённого литературой ребёнка и бога в изгнании». Наконец, следует отметить автобиографические пассажи в конце третьего романа моей матери — «Любитель вулканов», опубликованного в 1922 году (тут она с невиданной для её опубликованных при жизни вещей и даже интервью прямотой говорит об участии женщины), а также мимолётные детские воспоминания в её последнем романе — «В Америке» (2000).

«Моя жизнь — это мой капитал, капитал моего воображения», — сказала она тому же журналисту из «Бостон ревью», прибавив, что любит его «колонизировать». В устах моей матери это довольно необычная фраза, учитывая её полную незаинтересованность в деньгах и отсутствие финансовых метафор в её повседневной речи. Тем не менее эти слова представляются мне вполне точным описанием её как писателя. Поэтому, кстати, меня и удивляло её намерение писать автобиографию, что, если продолжать капиталистические аналогии, означало бы жить не с процентов, а тратить основной капитал - верх неблагоразумия, если помнить, что он служит материалом для романов, рассказов и эссе.

В конце концов ничего из этой затеи не вышло. Моя мать написала «Любителя вулканов» и, таким образом, вернулась к романному творчеству, в чём и состояло её сокровенное желание, даже когда она писала лучшие свои эссе. Успех книги вновь вернул ей уверенность, которой ей не хватало со времени публикации, в 1967 году, «Снаряжения смерти» и очень смешанных отзывов об этой книге, горько её разочаровавших. А после «Любителя вулканов» началась длительная история взаимоотношений матери с Боснией и осаждённым Сараево — что превратилось для неё практически во всепоглощающую страсть. Впоследствии она вернулась к художественной прозе и, насколько мне известно, никогда больше не заговаривала о мемуарах.

Порою, когда в голову мне приходят необычные мысли, я думаю о том, что материнские дневники (а настоящая книга — это второй из трёх томов её записок) — это не просто автобиография, которую она так не собралась писать (а поступи она так, то автобиография её была бы, вероятно, произведением высоколитературным и фрагментарным, в чём-то сродни «Самосознанию» Джона Апдайка, которым она восхищалась), а замечательный автобиографический роман, сочинять который она никогда и не собиралась. Если развивать мою фантазию согласно традиционной траектории, то первый том дневников, «Заново рождённая». окажется романом воспитания — её «Будденброками» (вспоминая монументальное произведение Манна) или, на более камерной ноте, её «Мартином Иденом» (прочитанный ею в юности роман Джека Лондона, о котором моя мать с нежностью отзывалась до конца жизни). Этот второй том, который, позаимствовав фразу из дневников, я назвал «Сознание, прикованное к плоти», стал бы романом о деятельной, успешной зрелости. О третьем и последнем томе я пока умолчу.

Неубедительность вышеизложенного толкования в том, что моя мать, по её собственному и горячечному признанию, всю жизнь оставалась «ученицей». Конечно же, в «Заново рождённой» юная Сьюзен Сонтаг вполне осознанно создавала или, точнее, пересоздавала себя — такой, какой хотела себя видеть, вдали от мира, в котором она родилась и выросла. Правда, в настоящей книге речь не идёт ни о переезде из южной Аризоны и Лос-Анджелеса её детства в Чикагский университет, Париж и Нью-Йорк, ни о её становлении (нет здесь и повествования о счастливых днях — боюсь, что из колодца личного счастья моей матери так никогда и не удалось напиться). При этом её страсть к постижению нового, к обучению не умерили ни большие писательские успехи, нашедшие отражение в издаваемых дневниках, ни тесное общение с писателями, художниками и интеллектуалами всех мастей и убеждений — от Лайонела Триллинга до Пола Боулза, от Джаспера Джонса до Иосифа Бродского, от Питера Брука до Дьёрдя Конрада — ни возможность свободно, сообразно собственным желаниям путешествовать по миру, о чём она так страстно мечтала в детстве. Если на то пошло, благодаря этому она стала учиться ещё более ревностно.

Для меня одно из самых удивительных обстоятельств рассматриваемой книги дневников заключается в лёгкости, с которой моя мать перемещалась между мирами. Отчасти это было связано с присущей ей глубинной двойственностью, а также с противоречиями в её мышлении, каковые вовсе не умаляли её достоинств, а, напротив, делали её интереснее, придавали ей глубину и, скажем так, устойчивость к интерпретации. Существенно важно, что, хотя мою мать всегда отличало нетерпимое отношение к дуракам (а её определение дураков было по меньшей мере экуменическим), в общении с людьми, которыми она искренне восхищалась, Сьюзен Сонтаг оставляла столь милую её сердцу роль учителя и становилась ученицей. Поэтому для меня самые выдающиеся страницы «Сознания, прикованного к плоти» — это упражнения в восхищении. И хотя восхищение она могла испытывать перед разными людьми, наиболее мучительным и трогательным это чувство было, пожалуй, в отношении Джаспера Джонса и Иосифа Бродского. Читая посвящённые им строки, я лучше понимаю те эссе моей матери, которые были данью почтения любимым авторам (в частности, я подразумеваю её эссе о Вальтере Беньямине, Ролане Барте и Элиасе Канетти).

Мне представляется справедливым назвать этот том «политическим романом воспитания», как раз в смысле взросления, достижения личностью зрелости. В первой части книги моя мать часто гневается и ужасается американской войне во Вьетнаме — она была одним из самых последовательных и резких критиков этой войны на американской общественной сцене. Мне кажется, что даже она сама, оглянувшись в прошлое, нахмурилась бы из-за некоторых фраз, которые она высказывала во время посещений подвергавшегося американским бомбёжкам Ханоя. Впрочем, я публикую их без колебаний, так же как я привожу многие другие дневниковые записи, которые тревожат или причиняют мне боль. Что касается Вьетнама, остаётся лишь добавить, что ужасы войны, вынудившие её на крайности, вовсе не были порождением её воображения. Возможно, она вела себя неразумно, но это не умаляет чудовищности войны, которая разворачивалась у неё перед глазами.

Моя мать никогда не отрекалась от своей антивоенной деятельности. Однако она разочаровалась и, в отличие от многих своих современников (я не стану называть имён, но проницательный читатель поймёт, о каких американских писателях поколения моей матери идёт речь), публично отринула веру в идеи коммунизма — и не только в его советском, китайском или кубинском воплощении, а как системы. Не могу сказать наверняка, изменила бы она свои чувства и взгляды, если бы не её большая дружба с Иосифом Бродским — пожалуй, единственные за всю её жизнь сентиментальные отношения с равным. Значимость для неё Бродского, несмотря на отдаление в последние годы его жизни, невозможно переоценить — с эстетической, политической или человеческой точки зрения. На смертном одре в Мемориальном госпитале Нью-Йорка, в предпоследний день жизни, когда она хваталась за воздух, хваталась за жизнь, а заголовки газет пестрели сообщениями об азиатском цунами, она вспоминала только двух людей — свою мать и Иосифа Бродского. Перефразируя Байрона, его сердце было её судом.

Сердце её, увы, часто бывало разбито, и в этой книге много повествуется о романтической утрате. В некотором смысле это создаёт превратное впечатление о жизни моей матери, ведь она склонна была писать в дневник, в первую очередь, в пору несчастья и гораздо меньше обращалась к нему, если всё у неё было в порядке. Но хотя соотношение может быть не совсем верным, мне кажется, что несчастье в любви было в той же мере частью её, как чувство самореализации, которое она черпала в творчестве, и страсть вечного «ученичества», которую она привносила в свою жизнь (особенно в те периоды, когда они ничего не писала), то есть желание быть идеальным читателем великой литературы, идеальным ценителем, зрителем и слушателем великого искусства. Так, в согласии с ней самой, другими словами, с тем, как она прожила свою жизнь, настоящие дневники колеблются между полюсами утраты и эрудиции. То, что я пожелал бы для неё другой жизни, вряд ли имеет значение.

Неоценимую помощь в редактировании настоящего тома дневников оказал Роберт Уолш, любезно согласившись просмотреть подготовленную к печати рукопись. При этом он выявил и исправил множество ошибок и заполнил ряд лакун.

Ответственность за оставшиеся ошибки несу, конечно, я один.

 

Дэвид Рифф

Рекомендуем обратить внимание