Сегодня с вами работает:

  Консультант  Пушкин Александр Сергеевич

         

www.vilka.byПн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон ГоголяПн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Все отдыхают. За всё отвечает Пушкин!

Адрес для депеш: pushkin@vilka.by

Захаживайте в гости:  www.facebook.com   www.twitter.com      Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

New / русская литература

icon Совсем другое время (роман «Соловьёв и Ларионов»; повесть «Близкие друзья»; рассказы)

Совсем другое время (роман «Соловьёв и Ларионов»; повесть «Близкие друзья»; сборник рассказов «Совсем другое время»)

book_big

Издательство, серия:  АСТ,   Редакция Елены Шубиной 

Жанр:  New,   русская литература 

Год рождения: 2013  (роман «Соловьёв и Ларионов» — 2009; сборник рассказов «Совсем другое время» — 2013)

Год издания: 2017 

Язык текста: русский

Страна автора: Россия

Мы посчитали страницы: 480

Тип обложки: 7Бц — Твердая обложка, целлофанированная (или лакированная) + суперобложка

Оформление: Частичная лакировка

Измеряли линейкой: 205x134x25 мм

Наш курьер утверждает: 454 грамма

Тираж: 3000 экземпляров

ISBN: 978-5-17-078790-6

19 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

«Совсем другое время» — новая книга Евгения Водолазкина, которую кратко и точно в своём книжном обзоре охарктеризовал Лев Данилкин:

«Да уж — совсем другое время, никак не Древняя Русь; и совсем другой, не тот, что в «Лавре», Водолазкин: ироничный, меланхоличный, занудный, остроумный; все время разный, никак не сводящийся к какой-то одной манере. Гравитационный центр нового сборника (большая часть которого — переиздание романа «Соловьёв и Ларионов») — повесть «Близкие друзья»: грустная история любви и смерти трёх немцев, чья взрослая жизнь началась в 30-е годы — и на протяжении последующих 70 лет разбилась о Россию».

 

Книга Совсем другое время (роман «Соловьёв и Ларионов»; повесть «Близкие друзья»; сборник рассказов «Совсем другое время»). 978-5-17-078790-6. Автор Евгений Водолазкин. Издательство АСТ. Астрель. Редакция Елены Шубиной. Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя (vilka.by)

 

Содержание:

Соловьёв и Ларионов. Роман.......................................5

Близкие друзья. Повесть........................................375

Рассказы

Кунсткамера в лицах..............................................431

Дом и остров.........................................................441

Служба попутчика.................................................457

Совсем другое время.............................................466

 

***

Роман «Соловьёв и Ларионов»

В жизни каждого генерала обязательно есть тайна. Отправляясь в мир иной, он оставляет ее разгадку будущему историку. Приходит время, и историк берётся за дело. Он исследует архивы и собирает устные свидетельства. Он ищет потомков генерала, охотится за его бумагами и даже встречается с другими историками. Увлечённый своими поисками, историк не замечает, как поле исследования постепенно превращается в минное поле. Становится ясно, что жизнь историка (и это уподобляет её жизни генерала) полна опасностей и тревог. Потому что в любом своём исследовании он изучает наименее познанное: самого себя. Роман представляет научную жизнь в самых разных, порой весьма неожиданных её проявлениях.

 

Читать отрывок:

Он родился на станции с неброским названием 715-й километр. Несмотря на трёхзначную цифру, станция была небольшой. Там не было ни кино, ни почты, ни даже школы. Там не было ничего, кроме шести деревянных домов, стоявших вдоль железнодорожного полотна. Достигнув шестнадцати лет, он покинул эту станцию. Он уехал в Петербург, поступил в университет и стал изучать историю. Учитывая полученную им при рождении фамилию — Соловьёв, — этого следовало ожидать.

Профессор Никольский, университетский руководитель Соловьёва, назвал его типичным self-made man, пришедшим в столицу с рыбным обозом, но это было, конечно же, шуткой. Ещё задолго до приезда Соловьёва (1991 г.) Петербург перестал быть столицей, а на станции 715-й километр никогда не было рыбы. К великому сожалению подростка Соловьёва, там не было ни реки, ни по крайней мере пруда. Читая одну за другой книги о морских путешествиях, будущий историк проклял свое внутриконтинентальное существование и решил провести остаток дней, к тому времени еще немалый, на границе суши и моря. Наряду со стремлением к знаниям тяга к большой воде определила его выбор в пользу Петербурга. Иными словами, фраза о рыбном обозе так и осталась бы шуткой, если бы не акцент на преодоление изначальных обстоятельств, так изящно поставленный английским выражением. Как ни крути, историк Соловьёв был самым настоящим self-made man.

Другое дело — генерал Ларионов (1882–1976). Он появился на свет в Петербурге, в семье потомственных офицеров. В этой семье офицерами были все — за исключением отца будущего генерала, который служил директором департамента железных дорог. Ребёнком Ларионову посчастливилось увидеть даже своего прадеда (в этой семье имели вкус к долгожительству), естественно — генерала, высокого прямого старика, потерявшего ногу еще в Бородинском сражении.

Любое движение прадеда, даже самый стук его деревяшки о паркет, в глазах малолетнего Ларионова было исполнено особого достоинства. Незаметно для других ребёнок любил подогнуть правую ногу, пересечь залу на левой ноге и, по-ларионовски забросив руки на спинку дивана, откинуться на неё с глубоким вздохом. Дед Ларионова, да и его пышноусые дядья были, вообще говоря, не хуже прадеда, но ни бравый их офицерский вид, ни умение красиво выражаться (прадед был молчун) не могли идти ни в какое сравнение с отсутствием ноги.

Единственным, что примиряло ребенка с его двуногими родственниками, было обилие медалей. Больше всего ему нравилась медаль За усмирение польского бунта, полученная одним из дядьёв. Дитя, не имевшее ни малейшего представления о поляках, было заворожено самой мелодикой словосочетания. Ввиду явного влечения ребенка к медали дядя ему в конце концов её подарил. Эта медаль — вкупе с медалью За покорение Шипки, полученной им от другого дяди, — была носима мальчиком вплоть до семилетнего возраста. Слово Шипка сильно проигрывало слову бунт по части звучности, но красота самой медали восполняла её фонетические недостатки. Не было для ребёнка минут счастливее, чем те, что провёл он, сидя среди своих родственников-офицеров с двумя медалями на груди.

Это были ещё прежние русские офицеры. Они умели пользоваться столовыми приборами (включая позабытый ныне рыбный нож), непринужденно целовали ручки дамам и проделывали массу разных вещей, недоступных офицерам позднейшей эпохи. Генералу Ларионову не нужно было преодолевать обстоятельства. Как раз наоборот: ему надлежало только впитывать, наполняться до краёв качествами своей среды. Что он, собственно, и сделал.

Генеральское начало проявлялось в нём с раннего детства, с того самого времени, когда, едва начав ходить, ровными рядами он выстраивал на паркете деревянных гусар. Видя его за таким занятием, присутствующие произносили единственно возможное словосочетание: генерал Ларионов. Вдумайтесь, как естественно соединение этих двух слов; они созданы друг для друга, они произносятся без паузы и, перетекая одно в другое, становятся единым целым, как единым целым становятся в бою всадник и его лошадь: генерал Ларионов. Это было его первым и единственным домашним именем, к которому он привык сразу и навсегда. Генерал Ларионов. Заслышав это обращение, дитя вставало и молча отдавало честь. Говорить оно выучилось лишь к трём с половиной годам.

Что, спрашивается, соединило две столь непохожие личности, как историк Соловьёв и генерал Ларионов, если позволительно, конечно, говорить о соединении молодого, цветущего исследователя и утомлённого сражениями полководца, ушедшего к тому же в мир иной? Ответ лежит на поверхности: историк Соловьёв изучал деятельность генерала Ларионова. Окончив Петербургский университет, он поступил в аспирантуру Института русской истории. В этом-то институте генерал Ларионов и стал его диссертационной темой. Не приходится сомневаться, что к 1996 году — а именно о нём идёт речь — генерал Ларионов уже всецело принадлежал русской истории.

Разумеется, Соловьёв не был первым, кто занялся изучением биографии знаменитого генерала. В разное время появилось десятка два научных статей, посвящённых разным этапам его жизни, а главное — связанным с ним тайнам, так до сих пор и не разгаданным. Это немалое, на первый взгляд, число работ кажется совершенно недостаточным на фоне того интереса, который генерал Ларионов всегда вызывал и в России, и за рубежом. Неслучайным представляется то обстоятельство, что количество научных исследований значительно меньше числа романов, фильмов, пьес и т. д., в которых генерал предстает либо как действующее лицо, либо как прототип героя. Такое положение вещей как бы символизирует преобладание мифологии над положительным знанием во всём, что касается покойного.

Более того, как показал критический анализ французской исследовательницы Амели Дюпон, мифология проникла даже в научные статьи о полководце. Потому для всякого, кто впервые приступает к данной теме, поле исследования становится до определенной степени минным полем. Но даже те статьи — и об этом также пишет А.Дюпон, — в которых истина предстаёт во всём блеске научной аргументации, освещают столь частные проблемы и эпизоды, что значение добытой и аргументированной истины стремится к нулю. Знаменателен тот факт, что работа самой А.Дюпон (книга вышла на французском и русском языках) до сих пор является единственным монографическим исследованием, посвящённым генералу Ларионову. Этим обстоятельством лишний раз подчёркивается скудость источников по данному вопросу. Если французской исследовательнице и удалось собрать материал для монографии, то исключительно благодаря её самоотверженности и особому отношению к теме, названной ею темой своей жизни.

В самом деле, А.Дюпон без преувеличения была создана для разысканий о русском полководце. В данном случае имеются в виду вовсе не внешние данные историка, над которыми научное сообщество позволяет себе подтрунивать. Известно ведь, что колкости и шутки за спиной крупного специалиста (в узких кругах А.Дюпон именуют mon general) являются обычно не более чем формой проявления зависти. Таким образом, упоминание о предназначенности А.Дюпон для указанной темы прежде всего подразумевает её редкую настойчивость, без которой, в сущности, и невозможно было бы обнаружить те важнейшие источники, которые она впоследствии опубликовала. И, право же, недалеки от истины те, кто полагает, что появление усов, вызвавшее неадекватную реакцию в научных кругах, могло быть обусловлено в первую очередь увлечённостью исследовательницы темой. Объективности ради следует, впрочем, отметить, что сам генерал Ларионов усов не носил...

 

***

Повесть «Близки друзья»

В повести «Близкие друзья» прослеживается судьба немецкого солдата, который однажды дошёл до Сталинграда и спустя десятилетия возвращается в Россию, чтобы пройти этот путь ещё раз.

 

Читать отрывок:

В межвоенные годы дружили родители трёх детей — Ральфа Вебера, Ханса Кляйна и Эрнестины Хоффманн. Они познакомились на Северном кладбище Мюнхена, где могилы их близких находились рядом. Посещая кладбище в дни поминовения, семьи, бывало, встречались. Иногда вместе возвращались домой через Английский сад, потому что все три семьи жили недалеко друг от друга, на противоположном берегу реки Изар. Со временем они стали встречаться и помимо кладбища.

Гуляя в Английском саду, заходили в биргартен «Аумайстер», где взрослые пили пиво, а детям заказывался оранжад. Выпив оранжада, дети убегали играть. Они были одного возраста.

— За соседним столиком сидит писатель Томас Манн, — сказал однажды отец Эрнестины Хоффманн. Не увидев отклика у присутствующих, он добавил: — Его рассказ «Смерть в Венеции» начинается рядом с нашим Северным кладбищем.

Глаза говорившего были прищурены, а голос тих и гнусав. Было понятно, что речь идёт не о рядовом явлении. Три семьи украдкой смотрели на писателя. Они видели лишь его спину. Его руку, несущую сигару к пепельнице. Край скатерти трепетал на августовском ветру, и время от времени рука прижимала этот край к столу. С каждым порывом ветра ощущался тонкий сигарный аромат. Подошедший официант прихватил скатерть скрепой. Наблюдавшим за писателем было приятно, что Северное кладбище ценят не только они.

Между семьями установилась молчаливая договоренность, и теперь на кладбище они приходили в одно и то же время. Они мыли мраморные кресты, вырывали выросшую у могильного цоколя траву и сажали цветочную рассаду. Ральф подкрашивал металлические части памятников. Все знали, что ещё с шести лет его посещает учитель рисования.

— Вы можете себе представить, что когда-нибудь на Северном кладбище будем лежать и мы? — спросил Ханс у Ральфа и Эрнестины, глядя, как мыльная вода затекает в трещины камня, как смоченная поверхность становится глянцевой и яркой, а часть, ещё не тронутая тряпкой, выцветает на глазах.

— Нет, — ответил Ральф.

— А я могу,— сказала Эрнестина. — И, поскольку мы близкие друзья, предлагаю каждому дать слово, что он будет похоронен здесь. Мы не должны расставаться ни при жизни, ни после смерти. Вы даёте мне слово?

— Даём, — ответили, подумав, Ханс и Ральф.

— В конце концов, это будет нескоро, — пожала Эрнестина плечами.

Её немного задело, что они ответили не сразу. Кроме того, согласие Ральфа весило в её глазах меньше согласия Ханса, ведь Ральф, судя по ответу, не верил в свою смерть.

Сохранились некоторые даты. Например, 10 июля 1932 года — день двенадцатилетия Эрнестины. Семьи гуляли по Английскому саду, а затем обедали в «Аумайстере». Семейство Кляйн подарило Эрнестине золотоволосую куклу Монику, которая умела плакать и закрывать глаза. Семейство Вебер преподнесло ей мяч, сшитый из разноцветных лоскутов кожи.

— Похоже, окружающие считают меня совсем ещё ребёнком, — прошептала мальчикам Эрнестина.

Дети ели мало, преимущественно мороженое, сливы и персики. Вскоре они встали из-за стола и пошли играть в мяч. Сначала они бросали его друг другу. Их ладони встречали мяч с глухим звуком, изредка — со звонким шлёпаньем. Мяч взлетал высоко, медленно оборачиваясь вокруг своей оси. Против солнца становился чёрным, как становилась чёрной луна, поглощавшая свет во время солнечного затмения. Игравшие в мяч наблюдали затмение два года назад при большом стечении народа здесь же, в Английском саду.

Они пинали мяч босыми ногами, и Эрнестина ушибла палец. Мальчики показали ей, как следует бить по мячу «щёчкой». Они по очереди брали ножку Эрнестины обеими руками и прикасались ею к шершавой поверхности мяча. Эрнестина попробовала ударить правильно. Сначала мяч прокатился, лениво приминая траву. В этот раз у него не было явной цели, он никуда не спешил, его кожаные лоскуты слились в один неопределённый цвет. От второго удара мяч пулей вылетел из-под ноги девочки и скрылся в дальних кустах. Сидя на корточках, Ханс и Ральф смотрели на Эрнестину снизу вверх. Глаза её блестели, а лицо было покрыто капельками пота.

Не говоря ни слова, она сорвалась с места и побежала за мячом. Мальчики молча следили за тем, как колыхались верхушки кустов. Так по пузырькам на водной глади узнают о перемещениях аквалангиста. Когда верхушки замерли, мальчики позвали Эрнестину, но она не ответила. Ещё раз позвали и, не получив ответа, бросились к кустам. Царапая лицо и руки, преодолевали скрещение ветвей и представляли себя покорителями джунглей. В середине зелёного моря открылась маленькая поляна. На поляне стояла Эрнестина и держала в руках мяч. Аккуратно сложенная, рядом лежала её одежда. Эрнестина была совершенно голой.

— Мы близкие друзья, — сказала она, — и у нас не может быть тайн. Чтобы доказать это, мы должны друг перед другом раздеться.

Эрнестина перебросила мяч с руки на руку. Оба мальчика, замерев, смотрели на неё.

— Что же вы не раздеваетесь? — спросила Эрнестина.

Ральф нерешительно расстегнул рубаху. Одну за другой спустил лямки коротких баварских штанов и посмотрел на Ханса. Ханс покраснел. Ральф приостановился. Он смотрел на товарища, всем видом давая понять, что часть пути он уже прошёл, но теперь ожидает того же и от него. Ханс покраснел ещё больше и тоже спустил лямки. После этого оба раздевались быстро, словно наперегонки. Через минуту все трое стояли голыми.

Мальчики смотрели на Эрнестину. Её лобок был покрыт светлым, словно приставшим, пухом (у них ничего такого не было). И мяч в руках. И левая нога слегка отставлена. Ритмично сгибалась в колене, как бы отбивая мгновения их молчания. И от этого движения подрагивали её соски.

Глядя на Эрнестину, мальчики чувствовали головокружение. Они стыдились своих безволосых тел, стыдились этой затянувшейся минуты, догадываясь, что происходит нечто, не вполне допустимое даже между близкими друзьями. Что-то не вполне пристойное. Непристойность состояла не столько в обнажении тайн Эрнестины, сколько в том, как она стояла. Как перебрасывала с руки на руку мяч.

Вернувшись к родителям, дети были молчаливы. Родители подумали, что они поссорились, но вмешиваться в дела детей не считали нужным. На небе быстро сгущались тучи. Чтобы успеть добраться домой до грозы, решили срочно собираться. Ветер, неожиданно холодный и сильный, трепал юбки женщин. Последнюю четверть пути шли под редкими, но крупными каплями. Вдалеке блестела молния, сопровождавшаяся неестественно поздним громом. Кукла Моника в руках матери Эрнестины плакала и закрывала глаза.

Однажды Эрнестина рассказала мальчикам про зубного врача Аймтербоймера. Усаживая Эрнестину в кресло, он неизменно поглаживал её по попке, а когда сверлил зубы, как бы нечаянно касался её груди. С отвратительной ритмичностью нажимал на педаль бормашины, и на лысине его появлялась испарина. Он промокал лысину гигиенической салфеткой.

— А ещё он нацист, и это самое отвратительное, — сказала Эрнестина. — Давайте поклянемся, что ни за что на свете не станем нацистами. Пусть это будет ещё одной нашей тайной.

Все поклялись. Отношение к нацизму в их семьях было разным.

Рекомендуем обратить внимание