Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

www.vilka.by: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон Гоголя: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

По выходным страна, коты, воробьи, ёлки, консультанты и курьеры отдыхают! Но заказы принимаются и записываются!

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

КУЛЬТУРОЛОГИЯ / Литературоведение / New

icon Сказать почти то же самое

Dire Quasi La Stessa Cosa

book_big

Издательство, серия:  АСТ,   CORPUS 

Жанр:  КУЛЬТУРОЛОГИЯ,   Литературоведение,   New 

Год рождения: 2003 

Год издания: 2015 

Язык текста: русский

Язык оригинала: итальянский

Страна автора: Италия

Мы посчитали страницы: 736

Тип обложки: 7Б -Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Оформление: Частичная лакировка

Измеряли линейкой: 207x137x35 мм

Наш курьер утверждает: 714 граммов

Тираж: 4500 экземпляров

ISBN: 978-5-17-094482-8

buy в лист ожидания »

К сожалению, закончился тираж...

В книге «Сказать почти то же самое» знаменитый итальянский писатель, специалист по семиотике и истории культуры Умберто Эко обращается к теме перевода — главным образом, художественных произведений — и подытоживает свои многолетние наблюдения. Эта книга родилась из двух циклов лекций Эко, прочитанных им в Торонтском университете и в Оксфорде, и это не совсем «книга по теории перевода» (для этого, по словам Эко, ей недостаёт соответствующей систематичности), а, скорее, совокупность конкретных переводческих решений в тех или иных трудных случаях, что позволяет читателю сравнить различные подходы к достижению главной задачи хорошего переводчика — «понять внутреннюю систему того или иного языка и структуру данного текста на этом языке и построить такую текстуальную систему, которая в известном смысле может оказать на читателя аналогичное воздействие — как в плане семантическом и синтаксическом, так и в плане стилистическом, метрическом, звукосимволическом, — равно как и то эмоциональное воздействие, к которому стремился текст-источник». Но, как и любая книга Эко, «Сказать почти то же самое» даёт немало пищи для размышлений каждому внимательному читателю и любителю языка и литературы.

 

«Умберто Эко — человек, который не может просто сесть и состряпать что-то вроде «10 пунктов, по которым вы поймете, что переводчика набирали по объявлению». Обдумывая разговор о переводе, он попутно напишет обо всем, что сопутствует хорошему разговору о переводе: от языковой теории с разговорами о доминантах текста и актатных моделях — до простого и понятного разбора перевода как практики, как ремесла, как бесшовного перехода одного текста в почти такой же. Язык, текст, нарратив, сообщает нам Эко, — это огромная податливая система, ртутного вида облако знаков, смыслов, сигнификатов, репрезентаменов, линейных манифестаций, двойных и тройных подтекстов, интерсемиотических скачков, шуток и лилейных щек. Начинающему переводчику эта книга помогает понять, что цепляться за дословный, пословный перевод и исходные грамматические конструкции всё равно что выбивать эсэмэски на камне зубилом. Никто не запрещает, конечно, но выйдет топорно, потому что в языке, кроме видимых слов и конструкций, есть много чего другого, что позволяет нам при переводе сказать если не то же самое, то почти то же самое, — и не делать это зубилом.

Научные работы Эко похожи на его же романы. Эта, в частности, на роман «Имя розы», который сведущий читатель может прочесть как историко-философский труд, а несведущий — как увлекательный детектив. Оба они при этом получат от книги огромное удовольствие. Переводчик с прокачанным филологическим образованием за плечами ностальгически насладится поминанием Ельмслева и освежит в памяти наслоения первокурсного Якобсона и Вежбицкой. Читатель интересующийся получит в свое распоряжение огромный, как библиотека со многими залами, научный роман, который изобилует практичными, понятными и не англоцентричными примерами самых разных переводческих решений — в исполнении профессора и переводчика Умберто Эко, который знает, о чем говорить, — и говорит».

Анастасия Завозова

 

Фрагменты из книги:

«Эту книгу, исходящую из личного опыта и родившуюся из двух циклов лекций, я не выдаю за книгу по теории перевода (и она лишена соответствующей систематичности) по той простой причине, что неисчислимые проблемы переводоведения она оставляет открытыми. Я не говорю об отношениях с греческими и латинскими классиками просто потому, что никогда не переводил Гомера и мне не доводилось выносить суждение о том или ином гомеровском переводе для серии классических авторов. О так называемом интерсемиотическом переводе я говорю лишь от случая к случаю, поскольку никогда не снимал фильм по роману и не ставил балет по стихотворению. Я не касаюсь постколониальных тактик и стратегий приспособления того или иного восточного текста к восприятию других культур, поскольку не мог ни следить за переводами моих текстов на арабский, персидский, корейский или китайский, ни обсуждать эти переводы. Мне никогда не приходилось переводить тексты, написанные женщиной (и не потому, что по привычке перевожу только мужчин: за всю свою жизнь я перевёл лишь двоих из них), и не знаю, с какими проблемами мне пришлось бы столкнуться. В отношениях с некоторыми моими переводчицами (на русский, испанский, шведский, финский, нидерландский, хорватский, греческий) с их стороны я встречал такую готовность примениться к моему тексту, что не сталкивался ни с какой волей к «феминистскому» переводу».

 

***

«Что значит «переводить»? Первый ответ, и притом обнадёживающий, мог бы стать таким: сказать то же самое на другом языке. Правда, при это мы, во-первых, испытываем немалые затруднения, пытаясь установить, что означает «сказать то же самое», и недостаточно ясно осознаём это в ходе таких операций, как парафраза, определение, разъяснение, переформулировка, не говоря уж о предполагаемых синонимических подстановках. Во-вторых, держа перед собою текст, подлежащий переводу, мы не знаем, что такое то. Наконец, в некоторых случаях сомнительно даже значение слова сказать.

Положим, в английском романе некий персонаж говорит: it’s raining cats and dogs. Плох будет тот переводчик, который, думая, что говорит то же самое, переведёт это буквально: «дождь льёт собаками и кошками» (piove cani е gatti). Это надо перевести «льёт как из ведра» (piove а cantinelle или piove come Dio la manda). Но что, если это роман фантастический, и написал его приверженец так называемых «фортианских» наук, и в нём рассказывается, как дождь действительно льёт кошками и собаками? Тогда нужно переводить буквально. Согласен. А что, если этот персонаж идет к доктору Фрейду, дабы поведать ему, что испытывает необъяснимый маниакальный страх перед кошками и собаками, которые, как ему кажется, становятся особенно опасны, когда идёт дождь? Переводить опять же нужно будет буквально, но утратится некий оттенок смысла: ведь этот Кошачий Человек озабочен также идиоматическими выражениями.

А если в итальянском романе персонаж, говорящий, что дождь льёт кошками и собаками, будет студентом школы Берлица, не способным удержаться от искушения украсить свою речь вымученными англицизмами? Если перевести буквально, несведущий итальянский читатель не поймет, что этот персонаж употребляет англицизм. А если затем этот итальянский роман нужно будет перевести на английский, то как передать эту привычку уснащать свою речь англицизмами? Неужели придется изменить национальность героя и сделать его англичанином, направо и налево сыплющим итальянизмами, или лондонским рабочим, безуспешно демонстрирующим оксфордское произношение? Это было бы непозволительной вольностью. А если фразу it’s raining cats and dogs произносит по-английски персонаж французского романа? Как перевести её на английский? Видите, как трудно сказать, что такое то, которое должно передаться через текст, и как сложно его передать.

 

***

«Поскольку я исхожу из личного опыта, ясно, что предмет, меня занимающий, — это перевод в собственном смысле слова, т.е. тот, что практикуется в издательствах. Так вот, хотя теоретик может утверждать, что не существует никаких правил, позволяющих считать, будто один перевод лучше другого, издательская практика учит нас, что, по крайней мере в случае явных и неоспоримых ошибок, достаточно легко установить, был ли перевод неверен и подвергся ли он исправлениям. Это всего лишь вопрос здравого смысла, но здравый смысл нормального редактора издательства позволяет ему вызвать переводчика и с карандашом в руке указать ему на те случаи, в которых его работа неприемлема.

Конечно, при этом нужно разделять убеждение в том, что «здравый смысл» — не ругательство, а, напротив, такое явление, которое многие философские учения принимали вполне всерьез. С другой стороны, предлагаю читателю проделать элементарный, но внятный мысленный эксперимент: предположим, мы дали переводчику распечатку по-французски — формат A4, шрифт Times и 12-й кегль, объем 200 страниц; и вот переводчик приносит в качестве результата своей работы распечатку: тот же формат, тот же шрифт и кегль, но объем — 400 страниц. Здравый смысл подсказывает, что этот перевод, скорее всего, никуда не годится. Думаю, такого переводчика можно было бы отстранить, даже не раскрывая его работы. С другой стороны, если мы дадим кинорежиссёру стихотворение Леопарди «К Сильвии», а он принесет нам ленту продолжительностью в два часа, у нас ещё не будет критериев, позволяющих судить о том, приемлема его работа или нет. Нам нужно будет сначала посмотреть фильм, чтобы понять, в каком ключе режиссёр истолковал поэтический текст и переложил его в зримые образы.

Уолт Дисней сделал из «Пиноккио» мультфильм. Конечно, поклонники Коллоди жаловались на то, что Пиноккио выглядит там как тирольская марионетка, что он не такой деревянный, каким преподнесли его коллективному воображению первые иллюстрации Маццанти или Муссино, что некоторые элементы сюжетной схемы были изменены, и так далее.

Однако, стоило бы только Уолту Диснею приобрести права на экранизацию (правда, в случае «Пиноккио» эта проблема уже не стояла), никто не мог бы привлечь его к суду за эти проявления неверности — негодовать и полемизировать с режиссёром могли бы в лучшем случае живые авторы книги, запроданной Голливуду. Но если продюсер предъявляет контракт об уступке прав, тут уж ничего не поделаешь.

Если же французский издатель поручает сделать новый перевод «Пиноккио», а переводчик отдает ему текст, начинающийся словами Longtemps je те suis couché de bonne heure («Давно уже я привык укладываться рано», фр.), издатель вправе отвергнуть рукопись и заявить, что переводчик недееспособен. В переводе в собственном смысле слова царит молчаливый принцип, обязывающий юридически уважать высказывание другого лица, хотя это интересная проблема юриспруденции: установить, что понимается под уважением к высказыванию другого лица в тот момент, когда совершается переход из одного языка в другой.

Ради ясности скажу: давая определение переводу в собственном смысле слова, прежде чем (или вместо того чтобы) прибегать к мистическим умозрительным рассуждениям о некоем должном чувстве общности между автором оригинала и переводчиком, я принимаю критерии экономические и профессионально-деонтологические и очень надеюсь, что это не возмутит некоторых прекраснодушных людей. Когда я покупаю или ищу в библиотеке перевод великого поэта, сделанный другим великим поэтом, я не ожидаю обрести что-нибудь сильно схожее с оригиналом; напротив, обычно я читаю перевод, поскольку уже заранее знаю оригинал и хочу увидеть, как художник-переводчик встречается (будь эта встреча вызовом или данью почтения) с переведённым им художником. Положим, я иду в кино, чтобы посмотреть «Проклятую путаницу» Пьетро Джерми. Конечно, я знаю, что этот фильм снят по роману Карло-Эмилио Гадда «Дохлый номер на виа Мерулана», — правда, в начальных титрах режиссер предупреждает, что фильм всего лишь снят по мотивам романа. Тем не менее я вовсе не считаю, что можно, посмотрев фильм, воздержаться от чтения книги (если, конечно, речь не идет о зрителе малообразованном).

Я уже загодя знаю, что найду в фильме элементы фабулы, психологические характеристики персонажей, некую атмосферу романа,  но, конечно, никак не эквивалент языку писателя. Я не жду, что увижу в зримых образах такие фразы, как: «Спарашютил с облаков и взмолился: нет, мол, неправда это ни хрена; но схлопотал так, что убиться можно» или «Град, особенно во время приступов благопристойности и ментованного федералита…».

Но если я покупаю итальянский перевод иностранного произведения, будь то трактат по социологии или роман (зная конечно же, что во втором случае я рискую больше, чем в первом), я надеюсь, что перевод даст мне максимально верное представление о том, что написано в оригинале. И я сочту надувательством сокращения отдельных кусков или целых глав, наверняка испытаю раздражение из-за очевидных ошибок перевода (что, как мы увидим, случается с проницательным читателем даже в том случае, если он читает перевод, не зная оригинала), и с еще большим основанием вознегодую, если обнаружу затем, что переводчик (по неопытности или в силу намеренной цензуры) заставил того или иного героя сказать или сделать нечто прямо противоположное тому, что тот сказал или сделал».

Рекомендуем обратить внимание