Сегодня с вами работает:

книжная фея Катя

Консультант Катя
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

facebook twitter vkontakte livejournal Instagram

www.vilka.by:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Сон Гоголя:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

русская литература / New

icon Школа для дураков

book_big

Издательство, серия:  Азбука-Аттикус 

Жанр:  русская литература,   New 

Год рождения: 1973 

Год издания: 2017 

Язык текста: русский

Страна автора: СССР, Канада

Мы посчитали страницы: 256

Тип обложки: 7Бц – Твердый переплет. Целлофанированная или лакированная.

Измеряли линейкой: 165x115x15 мм

Наш курьер утверждает: 230 граммов

Тираж: 3000 экземпляров

ISBN: 978-5-389-12578-0

10 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

«Школа для дураков» — первый роман русского писателя-постмодерниста Саши Соколова. Законченный в 1973 году, он распространялся через самиздат. Впервые был опубликован издательством «Ардис» в США в 1976 году, уже после эмиграции Соколова. Карл Проффер написал письмо молодому прозаику с хвалебным отзывом и показал рукопись Иосифу Бродскому, который тоже высоко оценил талант начинающего автора, и, кроме того, Проффер отправил фотокопию романа Владимиру Набокову с просьбой прочитать книгу и дать ответ. Ответ Набокова был следующим: «Я прочитал «Школу для дураков» Соколова (я перевожу отзыв на случай, если Вы захотите передать его автору: обаятельная, трагическая и трогательная книга). Это самая лучшая книга из современной советской прозы, которую Вы когда-либо опубликовали».

Главный герой «Школы для дураков» обладает нелинейным восприятием времени и «раздвоенным сознанием», причём голоса его сознания могут довольно резко спорить друг с другом. Герой творит в своём сознании особый мир, отличный от реального, в котором царит гармония, неразрушимое единение человека с природой, красота, духовность, нравственность, музыка. Между этими мирами происходит постоянное взаимодействие. «Школа для дураков»  это метафора мироустройства, с которым не согласны ни герой, ни его автор. Если герой, как пишет Александр Генис, «пытается сбежать на природу, на дачу, в «страну вечных каникул», вырваться не только из школы, но и из самой истории, которая тащит его не туда, куда ему надо, а туда, куда надо всем», то автор, также тоскующий по свободе, создаёт текст, сама форма которого свободна: поток сознания. «Это книга об утончённом и странном мальчике, страдающем раздвоением личности, который не может примириться с окружающей действительностью»,  так пишет о романе сам писатель. Соколов создаёт современный «роман воспитания» (по определению Александра Гениса  «роман взросления»). Взросление происходит по мере накопления опыта. «Школа»  это и есть процесс приобретения опыта, его переживание и осмысление.

Безусловно, важнейший в романе мотив школы. Школа — это не только специальная школа («школа для дураков»). Это и литературная школа писателя. Это и школа для читателей, прошедших, проходящих, собирающихся проходить «науку жизни» вместе с Сашей Соколовым. Школа — это и клишированность мышления, воспитания. И с этим связана любовь к перечислениям и обилие кусков текста, представляющих собой как бы отрывки из учебника русского языка. Школа — это и погружение в «чужое слово» и преодоление его стереотипов, штампов, клише, и возможность от них избавиться только одним способом — обыгрывая. 

 

 

 

Фрагмент из книги:

 Так, но с чего же начать, какими словами? Всё равно, начни словами: там, на пристанционном пруду. На п р и с т а н н о м? Но это неверно, стилистическая ошибка, Водокачка непременно бы поправила, пристанционным называют буфет или газетный киоск, но не пруд, пруд может быть о к о л о с т а н ц и о н н ы м. Ну, назови его околостанционным, разве в этом дело. Хорошо, тогда я так и начну: там, на околостанционном пруду. Минутку, а станция, сама станция, пожалуйста, если не трудно, опиши станцию, какая была станция, какая платформа: деревянная или бетонированная, какие дома стояли рядом, вероятно ты запомнил их цвет, или, возможно, ты знаешь людей, которые жили в тех домах на той станции? Да, я знаю, вернее, знал некоторых людей, которые жили на станции, и могу кое-что рассказать о них, но не теперь, потом, когда-нибудь, а сейчас я опишу станцию. Она обыкновенная: будка стрелочника, кусты, будка для кассы, платформа, кстати, деревянная, скрипучая, дощатая, часто вылезали гвозди и босиком там не следовало ходить. Росли вокруг станции деревья: осины, сосны, то есть - разные деревья, разные. Обычная станция - сама станция, но вот то, что за станцией - то представлялось очень хорошим, необыкновенным: пруд, высокая трава, танцплощадка, роща, дом отдыха и другое. На околостанционном пруду купались обычно вечером, после работы, приезжали на электричках и купались. Нет, но сначала расходились, шли по дачам. Устало, отдуваясь, вытирая лица платками, таща портфели, авоськи, ёкая селезёнкой. Ты не помнишь, что лежало в авоськах? Чай, сахар, масло, колбаса; свежая, бьющая хвостом рыба; макароны, крупа, лук, полуфабрикаты; реже - соль. Шли по дачам, пили чай на верандах, надевали пижамы, гуляли - руки-за-спину - по садам, заглядывали в пожарные бочки с зацветающей водой, удивлялись множеству лягушек - они прыгали всюду в траве, - играли с детьми и собаками, играли в бадминтон, пили квас из холодильников, смотрели телевизор, говорили с соседями. И если ещё не успевало стемнеть, направлялись компаниями на пруд - купаться. А почему они не ходили к реке? Они боялись водоворотов и стреженей, ветра и волн, омутов и глубинных трав. А может быть реки просто не было? Может быть. Но как же она называлась? Река называлась.

К пруду вели, по сути дела, все тропинки и дорожки, все в нашей местности. От самых дальних дач, расположенных у края леса, вели тонкие, слабые, почти ненастоящие тропинки. Они едва светились вечером, мерцая, в то время как тропинки более значительные, протоптанные издавна и навсегда, дорожки настолько убитые, что не могло быть и речи, чтобы на них проросла хоть какая-нибудь трава, - такие дорожки и тропинки светились ясно, бело и ровно. Это на закате, да, естественно, на закате, только сразу после заката, в сумерках. И вот, вливаясь одна в другую, все тропинки вели в сторону пруда. В конце концов за несколько сот метров до берега они соединялись в одну прекрасную дорогу. И эта дорога шла немного покосами, а потом вступала в берёзовую рощу .Оглянись и признайся: плохо или хорошо было вечером, в сером свете, въезжать в рощу на велосипеде? Хорошо. Потому что велосипед - это всегда хорошо, в любую погоду, в любом возрасте. Взять, к примеру, коллегу Павлова. Он был физиологом, ставил разные опыты с животными и много катался на велосипеде. В одном школьном учебнике - ты, разумеется, помнишь эту книгу - есть специальная глава о Павлове. Сначала идут картинки, где нарисованы собаки с какими-то специальными физиологическими трубочками, вшитыми в горло, и объясняется, что собаки привыкли получать пищу по звонку, а когда Павлов не давал им пищу, а только зря звенел - тогда животные волновались и у них шла слюна - прямо удивительно. У Павлова был велосипед и академик много ездил на нем. Одна поездка тоже показана в учебнике. Павлов там уже старый, но бодрый. Он едет, наблюдает природу, а звонок на руле - как на опытах, точно такой же. Кроме того, у Павлова была длинная седая борода, как у Михеева, который жил, а возможно и теперь живет в нашем дачном поселке. Михеев и Павлов - они оба любили велосипед, но разница тут вот в чём: Павлов ездил на велосипеде ради удовольствия, отдыхал, а для Михеева велосипед всегда был работой, такая была у него работа: развозить корреспонденцию на велосипеде. О нём, о почтальоне Михееве, - а может его фамилия была, есть и будет Медведев? - нужно говорить особо, ему следует уделить несколько особого времени, и кто-нибудь из нас - ты или я - обязательно это сделает. Впрочем, я думаю, ты лучше знаешь почтальона, поскольку жил на даче куда больше моего, хотя, если спросить соседей, они наверняка скажут, будто вопрос очень сложный и что разобраться тут почти невозможно. Мы, скажут соседи, не очень-то следили за вами - то есть за нами, и что это, мол, вообще за вопрос такой странный, зачем вам вдруг понадобилось выяснять какие-то нелепые вещи, не все ли равно, кто сколько жил, просто несерьёзно, мол, займитесь-ка лучше делом: у вас в саду май, а деревья по-видимому совсем не окопаны, а яблочки, небось, кушать нравится, даже ветрогон Норвегов, заметят, - и тот с утра в палисаднике копается. Да, копается, ответим мы - кто-нибудь из нас - или мы скажем хором: да, копается. У наставника Норвегова есть на это время, есть желание. К тому же у него - сад, дом, а у нас - у нас-то ничего подобного уже нет - ни времени, ни сада, ни дома. Вы просто забыли, мы вообще давно, лет наверное девять не живем здесь в поселке. Мы ведь продали дачу -- взяли и продали. Я подозреваю, что ты, как человек более разговорчивый, общительный, захочешь что-нибудь добавить, пустишься в пересуды, начнешь объяснять, почему продали и почему, с твоей точки зрения, можно было не продавать, и не то что можно, а нужно было не продавать. Но лучше уйдём от них, уедем на первой же электричке, я не желаю слышать их голоса. 

Рекомендуем обратить внимание