Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

www.vilka.by: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон Гоголя: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

По выходным страна, коты, воробьи, ёлки, консультанты и курьеры отдыхают! Но заказы принимаются и записываются!

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

О ЛЮДЯХ / МУЗЫКА

icon Разговоры с Кейджем

Conversing with Cage

book_big

Издательство, серия:  Ad Marginem Press,   Совместная издательская программа с ЦСК "Гараж" 

Жанр:  О ЛЮДЯХ,   МУЗЫКА 

Год рождения: 1988 

Год издания: 2016 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: США

Мы посчитали страницы: 400

Тип обложки: 7Б -Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Измеряли линейкой: 200x147x24 мм

Наш курьер утверждает: 428 граммов

ISBN: 978-5-91103-244-9

19 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

Книга «Разговоры с Кейджем» составлена из полутора сотен интервью, которые знаменитый музыкальный новатор XX века, пионер в области алеаторики, электронной музыки и нестандартного использования музыкальных инструментов, философ, поэт и художник Джон Кейдж (1912–1992) давал различным изданиям и журналистам на протяжении почти полувека. Знаменитый исследователь авангарда Ричард Костелянец отобрал из этих бесед самые интересные отрывки и соединил их в одно развернутое интервью, разбитое на тематические главы − «Автобиография», «Собственная музыка», «Перформансы», «Тексты», «Визуальные искусства», «Танец», «Преподавание» и другие. Сам Джон Кейдж проверил рукопись на предмет ошибок и внёс в неё необходимые дополнения. 

Джон Кейдж всегда  с удовольствием давал интервью, не делая различий между многотиражным журналом и студенческой газетой, и в книге сохранена интонация его устной речи, очень открытая и доброжелательная. В этой продолжительной беседе он рассказывает о своей жизни и образе мыслей, о своих вкусах в музыке, изобразительном искусстве и литературе, объясняет корни собственных произведений и свое понимание творчества других композиторов — от Баха и Моцарта до Сати и Шёнберга, о том, как восточная философия вообще и дзен-буддизм в частности изменили его отношение к музыке и как «Книга перемен» помогала ему в работе. Из книги можно узнать и об увлечениях Кейджа, выходящих за сферу искусства: о его занятиях шахматами, о макробиотической диете, о взглядах на экологию, о садоводстве и страстном увлечении собиранием грибов (Кейдж был одним из основателей Нью-Йоркского микологического общества и членом Чехословацкого микологического общества).

Джон Кейдж стремился к единству жизни и творчества. Отвечая на один из вопросов интервью, он приводит слова американского писателя Генри Торо, которые выражают его кредо: «Неважно, какую форму ваятель придает камню. Важно, как ваяние ваяет ваятеля». Кейдж считал, что «необязательно быть художником, можно быть водопроводчиком, уборщиком улиц — и при этом художником своего дела, если работа становится жизнью, если их жизнь определяется тем, что и как они делают, и работа дает им любовь и радость жизни».

 

Фрагменты из книги:


Это может быть всё что угодно – усиление звука всё превращает в музыку. С помощью электроники всё становится музыкальным, это совершенно очевидно. А из физики мы знаем, что этот вот стол вибрирует, и всего-то и нужно, что закрыть его от воздействия окружающей среды, приставить к нему микрофон, − и тогда мы услышим этот стол.

В конечном итоге сочинение музыки становится понятием условным: чтобы насладиться музыкой, надо только лишь сделать слышимыми звуки, которые уже существуют. Они, я считаю, прекрасны. Если бы я смог вам показать, как звучит эта книга, и этот стол, и вон та стена, я думаю, нам всем бы очень понравилось, мы бы в полной мере насладились этой музыкой.

В 1952 году я работал с временной структурой, поделённой на части с помощью случайных действий. Но в последнее время [начало 1960-х] я имею дело с тем, что я называю процессом, – а процессу не нужны ни начала, ни середины, ни концы, ни разбивка на части. Начало и конец задаются, но я стараюсь не выделить их, как когда-то, а скорее затемнить. Понятия «мера» и «структура» меня сейчас не занимают. Я смотрю на свою ежедневную жизнь и размышляю, какие её моменты могут стать искусством. мне кажется, ежедневная жизнь прекрасна, и чем ближе искусство подводит нас к ней и её прелестям, тем больше она уподобляется искусству или даже становится искусством.

***

 

В случае с этими этюдами для скрипки я начинаю с карты звёздного неба: я накладываю на неё прозрачные листы. Подгадываю так, чтобы под листом были удобные звёзды. Карты, которыми я пользуюсь, разных цветов – синие, зелёные, оранжевые, красные, жёлтые и фиолетовые. Я беру синие с зелёными, красные с оранжевыми, жёлтые с фиолетовыми, сначала парами, потом по одному цвету, потом по три, и это даёт семь различных степеней плотности. Мой первый вопрос к «Книге перемен»: каким из этих семи вариантов мне следует заниматься? Попутно я делаю таблицу соотношений семи к шестидесяти четырём. В «Книге перемен» шестьдесят четыре гексаграммы. Если разделить 64 на семь, получится девять и один в остатке. Значит, одна группа будет состоять из десяти. А шесть групп, с первой по шестую включительно, из девяти. Я построил таблицы так, чтобы три группы из девяти были в начале, группа из десяти в середине и три группы из девяти в конце. Потом можно было или шесть раз бросить три монетки или, как я и сделал, воспользоваться компьютерной распечаткой. Один молодой человек из Иллинойса, Эд Кобрин, написал для меня соответствующую программу. Работа идёт намного быстрее, чем если бы я бросал монетки вручную.

В результате я быстро узнаю, какие звёзды мне нужно отметить. Мой следующий вопрос: сколько звёзд мне нужно? Я просто беру число от 1 до 64, а после спрашиваю: какое следующее? Потом, скопировав достаточно звёзд для двух страниц музыки, − я с самого начала решил, что каждый этюд будет занимать не больше двух страниц, чтобы скрипачу не приходилось переворачивать листы, – я получаю пачку прозрачных листочков со звёздами, достаточно широких, чтобы отметить двенадцать тонов. Эти двенадцать тонов могут появляться в разных октавах скрипки. Мой следующий вопрос: в какой именно октаве будет тот или иной тон? Записываю, и теперь можно переносить звёзды на бумагу.

***

 

Когда я был молод, из поэтов меня особенно привлекали Каммингс, Паунд, Элиот, Джойс и Стайн. Это был мой мир. Каммингс очаровывал меня разнообразными экспериментами с текстом. Сейчас, мне кажется, можно его сравнить с Аполлинером. Но я любил его «Чудовищное пространство», «ЭЙМИ» и другие вещи, я собирал его книги. Со временем я утратил интерес к Т.С. Элиоту, потом к Каммингсу, и потом, кажется, к Стайн. Двое оставшихся совершенно пленительны и столь же ярки, как и тогда, – Паунд и Джойс.

***

 

Шёнберг был замечательным учителем. Казалось, он знакомит нас с главными принципами музыки. Я изучал контрапункт у него дома и посещал все его занятия в Университете Южной Калифорнии и затем в Университете Калифорнии в Лос-Анджелесе, когда он перешёл туда. Также я слушал его курс по гармонии, к которой у меня не было способностей. Несколько раз я пытался объяснить Шёнбергу, что я не умею чувствовать гармонию. Он говорил на это, что без чувства гармонии я буду постоянно натыкаться на некое препятствие, на стену, через которую невозможно пройти. Я отвечал, что в таком случае посвящу жизнь тому, что биться головой об эту стену, − и, может быть, этим я и занимаюсь с тех самых пор.

***

 

Я пришёл [на концерт Антона Веберна в конце 1940-х], и волосы у меня встали дыбом, я чуть не упал со стула. Это было совсем ни на что не похоже, я такого никогда не слышал. Конечно, с Шёнбергом его нельзя сравнивать. Шёнберг безусловно великолепен. В этом обращении к Веберну виноват Булез, и я, кажется, понимаю почему. Музыка Шёнберга традиционна. Она замечательнейшим образом продолжает музыку прошлого. А Веберн с прошлым порвал. Он производил впечатление человека, который мог порвать с прошлым, потому что он расшатал дискурсивную основу звука ради утверждения звука как такового. А у Шёнберга главенствует интервал, и этим он привязан к прежним временам. У Сати, [наоборот], все построения основаны на отрезках времени, а не на высоте тона. Вирджил Томсон познакомил меня с Сати как раз тогда, когда я впервые услышал Веберна. Эти два композитора соединились в моём сознании.

В конце сороковых вы были искренним поклонником музыки Веберна, а в конце шестидесятых заметили в одном из интервью, что готовы выйти из зала, чтобы её не слышать. У меня, собственно, два вопроса. Первый: чем вы объясните потерю интереса к музыке Веберна? Второй: на музыку Эрика Сати вы с годами стали реагировать так же?

Нет, я всегда был предан музыке Сати, и сейчас тоже. Чтобы наслаждаться ею, не обязательно ею интересоваться. А в случае с Веберном приходится интересоваться.

Вы имеете в виду, интересоваться тем, как она устроена?

А также идеями и всем остальным. Без этого, думаю, ею трудно восхищаться. иные пьесы определённо не чаруют. А вот Сати – да. И тот факт, что он интересен, хоть и очарователен, делает его ярким и до сих пор актуальным для меня. Я считаю его одной из самых заметных фигур в музыке ХХ века.

***

 

Согласившись написать об электронной музыке, зная, что Генри Дэвид Торо слушал звуки так, как слушают композиторы-электронщики, – не только музыкальные звуки, но и шумы и звуки окружающей среды, – я подумал, что если сделать произвольный микс из его дневниковых заметок − о звуках, о молчании, о музыке, то получится текст, идеально соответствующий заявленной теме. Поэтому я озаглавил его «Муро» – Му(зыка) + (То)ро.

***

 

Но разве поэт не должен писать осмысленно?

Наоборот, поэт должен писать бессмыслицу.

Почему?

Ну, например, если вы откроете «Поминки по Финнегану», а это, по-моему, безусловно самая важная книга ХХ века, вы увидите, что это полная бессмыслица. Почему бессмыслица? Потому что там множественность смыслов, и вы можете выбрать свой, Джойс вам ничего не навязывает. Джойс относится к читателю анархически, он хотел заставить читателя трудиться.

Вы вкладываете в свои литературные произведения какой-то смысл?

Люди читают, думая, что я своими книгами хочу им что-то сообщить. А я не хочу. Они сами себе голова... Какой смысл я мог вложить в «Пустые слова»?

Ну, может быть, вы хотели поговорить о Торо.

Нет, он был только источником. Я выбрал Торо только потому, что в его «Дневнике» два миллиона слов. Я хотел, чтобы мой читатель воспринимал «Пустые слова» исключительно по-своему.

***

 

Я давно хочу услышать звуки грибов, и это возможно с помощью тонких технологий. Грибы разбрасывают споры, споры ударяются о землю. Определённо, в этот момент появляется звук. Я упоминал об этом в последней статье «Тишины», в той юмористической статье. Я до сих пор не отказался от этой мысли... Когда-нибудь можно будет сходить на выставку звуков, где, глядя на что-то, вы будете это слышать. Мне бы хотелось туда сходить.

Рекомендуем обратить внимание