Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

 Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 Захаживайте в гости:

 www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

New / ПРОЗА / русская литература

icon Расположение в домах и деревьях

book_big

Издательство, серия:  Рипол Классик 

Жанр:  New,   ПРОЗА,   русская литература 

Год издания: 2019 

Язык текста: русский

Страна автора: Россия

Мы посчитали страницы: 447

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Измеряли линейкой: 206x136x30 мм

Наш курьер утверждает: 488 граммов

Тираж: 5000 экземпляров

ISBN:  978-5-386-12320-8

23.50 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

Роман Аркадия Трофимовича Драгомощенко «Расположение в домах и деревьях» впервые вышел в 1978 году в машинописном варианте в качестве приложения к альманаху «Часы» и с тех пор ни разу полностью не переиздавался. Читателю представляется уникальная возможность познакомиться с прозой одного из ярчайших представителей ленинградской неофициальной литературы, которая даже спустя сорок лет звучит по-прежнему свежо и актуально. 

 

Книга Расположение в домах и деревьях. 978-5-386-12320-8. Автор Аркадий Драгомощенко. Издательство  Рипол-Классик. Беларусь. Интернет-магазин в Минске (vilka.by). Книжный Сон Гоголя. Купить книгу, читать отрывок, отзывы, р

 

Читать отрывок:

Заканчивая эту, во многом запутанную, неясную для меня и других историю, выбирая из множества известных мне концов наиболее скучный, способный своей привычной и необременительной скудостью разрешить, а правильнее — завершить, вереницу полу случайных, полу действительных событий, кажущихся мне теперь столь одряхлевшими что от дыхания, от вздоха рассыплются в прах — я задумался над необыкновенно простым вопросом: а как это было?

Нет, не будем, нет-нет, не будем говорить о памяти. Сказано о ней всё. Согласитесь, что слишком плохой она свидетель, чересчур правдивый. Да осенит нас ложь, не ведающая в существовании своём ни конца, ни края.

О, какой соблазн, не скупясь на слова и время, вести себя по фальшивым тропам предварения, как бы достоверностью облекая то, что потом камнем ляжет. Камень и останется камнем, и этим он мил мне.

Какое искушение — ровным, ничего не значащим тоном излагать историю от третьего лица! — а меня вот нет, не было никогда — второго, четвёртого, десятого лица, от капли, упавшей на раскрытую ладонь, от ракушки, впившейся в кору воды, — не я всё это, не обо мне речь, с кем-то, кто-то, у кого-то…

В самом деле, когда я начал думать о том, что впоследствии само по себе возникло, помимо моей воли, явилось, словно было задолго до меня, до моих намерений? Действительно, когда это я, не обладая ни особым рвением, ни даром, двинулся в столь сомнительное путешествие как повествование, только предощущая при этом дальнейшее, о котором уже не знаю как и думать: случайно ли оно и нелепо или, напротив, закономерно и прекрасно, и которое само, по окончании некоторого времени, становилось в ряд условий неустанного движения на месте. Кто не мечтал о побеге!

Почему на месте?

Мы уходили и возвращались, и когда возвращались, камня на камне не оставалось от прежних времён. Это ли не свидетельство движения!

Нет, видно, всё зависит от остроты зрения. Иным необходимы месяцы, другим хватает длительности… ну, скажем, крикни — легко, не натужно вскрикни, как будто от изумления — так этого времени хватит, чтобы въяве увидеть пустоши на земле благодатных садов (густое чёрное вино запустения вспенится, древнейший хмель гнили чудными соцветиями покроет прошлое), а есть и третьи, у которых это зрение абсолютно, для которых и плод от рождения несёт в себе зародыш смерти, и зачарованно взирают они на её безмолвно расправленные в заповедных глубинах крыла… Ветряные мельницы, осень, путники, ощупывающие радостными голубоватыми ступнями выступающий мел, золотой огонь воды… Они и в лике ангельском обречены тень видеть. Неугодны всевышнему они. Точно две неких линии, не сливаясь, движутся — для последних. Тогда и время не река, не поток, но паутиной разрастается, оплетая ветви космоса… (кристалл).

Вот какой вопрос в наготе и простоте явился мне: почему именно тогда мне пришло на ум рассказывать всю эту вздорную историю, не обещавшую ничего, кроме смятения и усталости, той неодолимой усталости, что переполняет человека после любого бесполезного дела. Почему я предпринял попытку, заранее обречённую на неудачу? Я не собирался писать историю чьей-то жизни.

После слова «неудача» меня, бесспорно, и выслушивать никто не захочет. Мало ли таких попыток! Мало ли историй поведано нам, в которых разобраться стоит немалого труда, а когда разберёшься что к чему, плюнешь с досады — до чего ничтожно всё. Не откровения ли ждём от рассказчика? Не просветления ли ожидаем, когда изматывает он нас прихотливым нагромождением вымысла и привычного? Не учениками ли покорно восседаем перед тем, кто повествует?

Учеником у самого себя сидеть тридцать, сто лет. Можно больше, можно меньше.

Рекомендуем обратить внимание