Сегодня с вами работает:

книжная фея Катя

Консультант Катя
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

facebook twitter vkontakte livejournal Instagram

www.vilka.by:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Сон Гоголя:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

русская литература

icon Письмовник

book_big

Издательство, серия:  АСТ,   Редакция Елены Шубиной 

Жанр:  русская литература 

Премии:  Национальная литературная премия «Большая книга»,   Сезон 2010—2011 

Год рождения: 2010 

Год издания: 2016 

Язык текста: русский

Страна автора: Россия, Швейцария

Мы посчитали страницы: 416

Тип обложки: 7Б -Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Оформление: Частичная лакировка

Измеряли линейкой: 210x133x28 мм

Наш курьер утверждает: 418 граммов

Тираж: 3000 экземпляров

ISBN: 978-5-17-095364-6

17.50 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

Только ненаписанные письма не доходят до адресата. Есть особая почта, для которой расстояния, годы, смерть не существуют. Всё дело в рифмах. Всё на свете зарифмовано со всем на свете. Эти рифмы держат мир, как гвозди, загнанные по шляпки, чтобы он не рассыпался.

Михаил Шишкин

 

Этот роман был написан в течение года в Берлине и Америке. В 2011 году роман вошёл в короткий лист претендентов на премию «Книга года» и в шортлист претендентов на премию «Нос» и награждён премией Большая книга, в том числе и в «народном голосовании». О чём роман? Если кратко, то о Любви и Смерти. Композиционно книга является перепиской двух влюблённых. Герой пишет с далёкой войны, он участвует в совместном походе русских, американцев, немцев, японцев и французов на Пекин для подавления Ихэтуаньского восстания (известного также как Боксёрское восстание) окoло 1900 года. Героиня проживает долгую жизнь значительно позже этой войны. Но всё сказанное не мешает тому, что у них есть одно на двоих дачное лето и утренние этюды маслом на поджаренных хлебцах.

«Два человека пишут друг другу письма, и самое интересное возникает, когда пытаешься сопоставить письма друг с другом. И оказывается, что они не отвечают на полученное письмо, а пишут как бы поверх своей обыденной жизни, вне обстоятельств времени. Это ещё один любимый шишкинский приём хронотопа, игры со временем, когда события различных эпох происходят как будто в одно время, когда размыты временные рамки, а переписка, два голоса, тот самый «письмовник», составляется не потому что есть конкретные адресаты, а потому что не писать невозможно. «Письмовник» — это не история переписки. Это как если бы попробовали предположить, что некий мужчина (некий «мужчина вообще») мог бы сказать некоей «женщине вообще», на какие темы они могли бы говорить, не будучи привязанными к своей эпохе, войнам, замужествам, семьям и смертям. Это уникальное для нашей литературы смешение европейских и русских прозаических традиций, это Джеймс Джойс приходит в гости к Бунину, а стол накрывает Набоков. Чтение Шишкина — это и игра, и наслаждение. Человек описывает свою жизнь (в которой узнаёшь многие обстоятельства и впечатления из жизни автора, что тоже сделано нарочно), и оказывается, что эта жизнь способна приобретать масштаб библейский, глобальный, вневременной».

Влад Толстов

Слово «письмовник» означает не столько собрание писем, сколько сборник образцов, почти прописей, «научение» тому, какими должны быть письма. Михаил Шишкин, которому чужда как будто бы поза учителя жизни, отринув любую постмодернистскую относительность, как, впрочем, реалистическое жизнеподобие и достоверность, создаёт лекала и прописи некоей идеальной любви, возможной идеальной жизни. На первый план для писателя выходит изображение архетипа мужчины и женщины: «В моих текстах всё сливается, оставляя лишь границу между мужчиной и женщиной. И в моих романах на самом-то деле всего два героя – он и она».

 

Книга Письмовник. 978-5-17-068355-0. Автор Михаил Шишкин. Издательство АСТ. Беларусь. Минск. Интернет-магазин в Минске. Купить книгу, читать отрывок, отзывы

 

Фрагменты романа:

***

Да, Сашенька моя дачная, как давно это было и в какой-то совсем другой и далёкой жизни.

Так хорошо было лежать и писать всякую чушь в дневнике, прислушиваясь к шороху дождя по крыше и зудению комаров на веранде. Выглянешь в окно — там яблони от тумана безногие. На бельевой верёвке прищепки мокнут, с них каплет.

Из-за дождя читать темно — включаешь среди дня свет.

Положил томище Шекспира на колени — на нём в тетрадке писать удобно.

А длинные сосновые сдвоенные иглы были закладкой.

Знаешь, о чем я тогда писал? О Гамлете. Вернее, о себе, что вот и у меня умер, а может, и не умер отец, а мать вышла замуж за другого, да ещё и слепого, но совершенно непонятно, почему все должны травить друг друга и пронзать острыми предметами, не заливая при этом сцену кровью. А если все умрут без всяких надуманных злодейств и интриг, просто так, сами по себе, прожив жизнь — это что, уже не будет Гамлет? Да ещё страшнее! Подумаешь, призрак отца! Детские страшилки.

И чего стоит яд, налитый в ухо!

И почему всё начинается только с его возвращения в отчий замок, а что же, до этого он не был Гамлетом? Ведь ещё ничего не случилось, занавес ещё не открылся, Бернардо с Франциско ещё не начали пререкаться, хотя в уставе всё чётко оговорено, но он уже Гамлет.

А ведь это и есть самое интересное — что было с ним до всех этих встреч с призраками, отравлений, глупых театральных трюков, вроде прятаний за ковер.

Жил себе — вот как я живу. Без всяких предсмертных монологов в стихах.

И нужно написать его жизнь до. Например, как в детстве играл в почтальона — брал охапку старых газет и рассовывал в почтовые ящики. И как в школе на переменках прятался с книжкой в раздевалке и в библиотеке — над ним издевались и самые трусливые, и самые слабые — вымещали то, что терпели от других. Знаешь, кстати, какое у меня было первое разочарование в литературе? Прочитал, как средневековые шуты задают своим сеньорам каверзные вопросы, а те старательно на них отвечают и каждый раз попадают впросак, и вот на перемене тоже попробовал спрашивать что-то простодушно-едкое у своих мучителей, а те, недослушав, — хлоп меня по ушам!

А про Гамлета ещё нужно рассказать, как однажды он купался в озере, к нему подплыл один дядечка и сказал: “Мальчик, ты неплохо плаваешь, но твой стиль нечистый. Давай я тебе покажу!”. И вот этот учитель плавания поддерживал снизу, и рука всё время соскальзывала с живота всё ниже и ниже, будто случайно.

И про голубятню. В детстве, когда мы ещё жили на старой квартире, во дворе сосед держал голубятню, и когда он ждал возвращения своих голубей из полёта, то смотрел не в высоту, а в таз с водой, объяснил, что так видней небо.

Ещё я писал, что хочу стать самим собой. Я ещё не я. Не может быть, чтобы вот это было мной. Хотелось вырваться из календаря.

Вот, вырвался.

Хорошо, что ты не видишь, где я сейчас и что вокруг. Не описываю это, и оно вроде не существует вовсе.

Помнишь, у тебя на полке были красивые камушки, которые ты когда-то привезла с моря? Ты однажды взяла круглую гальку и вставила её себе в глаз, будто монокль. Я эту гальку забрал, и она лежала на подоконнике. И всё время на меня смотрела. И вдруг я понял, что это и есть чей-то зрачок. И он меня видит. И не меня только, а вообще — всё. Потому что перед этой галькой — она даже не успеет моргнуть — всё промелькнет, исчезнет, и я, и эта комната, и этот город за окном. В ту секунду я почувствовал всю ничтожность и всех прочитанных книг, и всех исписанных моих тетрадок, и стало так не по себе. Такая охватила тревога. Вдруг осознал, что, наоборот, на самом деле этот зрачок ни моей комнаты, ни меня не только не видит, но и вообще не может увидеть даже при всем желании, потому что я для него промелькну так быстро, что он и не успеет ничего заметить. Он — настоящий, существует, а я для него разве существую?

А для самого себя я существую?

Существовать — это что? Знать, что ты был? Доказывать себя воспоминаниями?

Что ему мои руки, ноги, родинки, урчащие от перловки кишки, обкусанные ногти, мошонка? Таламус? Мои детские воспоминания? Однажды на Новый год я проснулся рано утром и побежал босиком к ёлке смотреть подарки. В комнате везде спали гости, а под ёлкой ничего не было — подарки купили, но просто — после шампанского с водкой — забыли положить. Пошёл на кухню и проплакал там, пока мама не встала. Глупость?

Наверно, чтобы стать настоящим, необходимо существовать в сознании не своём, которое так ненадёжно, подвержено, например, сну, когда сам не знаешь, жив ты или нет, но в сознании другого человека. И не просто человека, а того, кому важно знать, что ты есть. Вот я знаю, Сашенька моя, что ты существуешь. А ты знаешь, что я есть. И это делает меня здесь, где все шиворот-навыворот, настоящим.

А ещё я в детстве чудом избежал смерти — встал ночью в туалет, а на кроватку рухнули полки с книгами.

Но по-настоящему я задумался о своей смерти в первый раз в школе, на уроке зоологии. У нас был старый учитель, больной, и он предупредил, чтобы мы положили ему в рот таблетку из его кармашка, если упадет без сознания. Таблетку положили, но она не помогла.

Он всегда протирал очки галстуком.

Сначала он преподавал ботанику, и я его так любил, что собирал без конца гербарии, а потом решил стать, как он, орнитологом.

Он очень смешно сокрушался, что исчезают разные растения и птицы.

Стоит у доски и кричит на нас, будто мы в чём-то виноваты:

— Где теневой безвременник? Где рыхлая осока? Где кальдезия? А летний белоцветник? А василёк Дубянского? Что молчите? А птицы! Где птицы? Где чёрный орлан? Где ястреб-бородач? Где каравайка? Я вас спрашиваю! А красноногий ибис! А мраморный чирок! А тювик! Где тювик?

При этом он сам становился похож на какую-то взъерошенную птицу. У всех учителей были прозвища, его звали Тювиком.

Знаешь, о чём я мечтал? О том, что вот я когда-нибудь встречусь рано или поздно с моим отцом, и он скажет:

— Покажи-ка мне твои мускулы!

Я согну руку и напрягу мышцы. Папа обхватит мой бицепс и удивлённо покачает головой, мол, ну ты даёшь! Молодец!

А про невидимый мир я всё понял, когда бабушка устроилась летом работать на дачу для слепых детей и меня взяла с собой.

Я уже с детства привык, что у неё дома есть разные слепые вещи. Например, она раскладывала пасьянс особыми картами с наколками в верхнем правом уголке. На день рождения она подарила мне шахматы — специальный набор, в котором фигуры разных размеров — белые больше чёрных. И шепнула маме, а я услышал:

— Они там всё равно не играют.

На той даче было сначала странно, но потом даже понравилось — вдруг почувствовал, что стал невидимкой.

Вот идёт какой-нибудь мальчик с лейкой в руке, слегка касаясь ногой бордюра дорожки, а я прохожу мимо, и он меня не видит. Но это мне только так казалось. Часто меня окликали:

— Кто здесь?

На самом деле спрятаться от слепого очень трудно.

Утром у них была зарядка, а потом целый день занятия, игры. Сначала непривычно было смотреть, как они выбегают на зарядку цепочкой, держась одной рукой за плечо переднего.

Во дворе в клетках жили кролики, за которыми они ухаживали. Была целая трагедия, когда однажды утром клетки оказались пустыми — украли.

С ними много пели. Почему-то считается, будто слепые обладают исключительными музыкальными способностями, особо тонким слухом и будто все они прирождённые музыканты. Ерунда, конечно.

Каждый день занимались лепкой. Одна девочка слепила птичку, которая сидела на ветке, как человек на стуле.

Вообще, уроки у них проходили совсем не как у нас в обычной школе. Помню, меня поразило, что на занятиях они должны были окунать руку в аквариум и трогать рыбок. Показалось, так здорово! Я потом, когда в комнате никого не было, подошел к аквариуму и закрыл глаза. Закатал рукав и опустил руку в воду. Прекрасная золотая рыбка на ощупь оказалась какой-то склизкой гадостью. И вот именно в ту минуту мне стало страшно — по-настоящему страшно, что и я могу когда-нибудь ослепнуть.

А для них быть слепым — нестрашно. Незрячий боится оглохнуть. Он боится тьмы в ушах.

И вообще, слепоту придумали зрячие.

Для слепого что есть, то есть, он с этим и живёт, из этого и исходит, а не из того, чего нет. Страдать из-за того, чего нет, ещё надо научиться. Мы же не видим цвета справа от фиолетового, и ничего. Если чувствуем себя несчастными, то не от этого.

Бабка их всех жалела, и они к ней льнули. Иногда мне казалось, что она их больше любит, чем меня. Ерунда, конечно, но тоже хотелось, чтобы она вот так же погладила меня по затылку, прижала к своей необъятной груди и вздохнула ласково:

— Ах ты мой воробышек!

Их она никогда не стегала хворостиной, а мне доставалось.

Я всё хотел расспросить её про отца, но почему-то боялся.

Вообще она мало рассказывала. Одну семейную историю я узнал от неё, когда подрос. Её бабка родила ребёнка совсем ещё юной девицей. Уверяла, что зачала непорочно, но никто ей не верил. О партеногенезе тогда и не слыхали. Как раз начался ледоход. Она пришла ночью на реку и положила свой кулёк на льдину.

Помню, что долго не мог избавиться от той картины — ночь, льдина плывёт, и кулек визжит.

А через много лет я прочитал Марка Аврелия и утешился. Там он сформулировал так: вот поросёнка несут, чтобы принести его в жертву, поросёнок вырывается и визжит. А чего он визжит?

Ведь всякое живое существо и всякая вещь каждое мгновение вот так вырывается и визжит. Просто нужно во всём услышать этот визг жизни — в каждом дереве, в каждом прохожем, в каждой луже, в каждом шорохе.

***

Володя!

Милый мой! Единственный!

Я так счастлива, что ты у меня есть!

Ты ведь знаешь, что родинки — блуждают, появляются и исчезают, и вообще, могут менять тела. Я нашла у себя твою родинку, представляешь? Вот здесь, на плече. Так чудесно!

Набегалась сегодня по городу, а заснуть не могу. Знаешь, когда ворочаешься, ищешь прохладное место в кровати, потом оно нагревается, начинаешь искать другое. Вот так не осталось и островка прохлады, а сна все нет и нет.

Какие-то обрывки перед глазами, то ли открытыми, то ли закрытыми. В два ночи всё равно — видимый это мир или невидимый.

Или уже три?

Мысли бегают по времени, как по траве. Время не растёт ровно — в нём бывают залысины. Ходишь как на водопой, топчешь одно место.

Вспоминаются без конца те же картинки, причём ненужные.

В магазине забыла сдачу, и за мной побежали и кричали:

— Девушка, девушка! Куда вы?

В трамвае кто-то рядом уселся мне на край юбки, пришлось вытаскивать.

А потом вошла пара стариков, головы трясутся, у него — нет-нет, у неё — да-да.

Янка рассказывала, как она ходила со своим женихом в ресторан, дали мелочь на чай, а официант швырнул им эту мелочь вдогонку.

Иду по улице, а в открытом окне чья-то рука — то ли зовёт меня к себе, то ли отгоняет комара.

В газете написали, что на Севере нашли самолёт со сломанной лыжей и замёрзшего летчика с обгоревшими унтами — сунул перед смертью обмороженные ноги в самый огонь, чтобы согрелись. А часы его, оттаяв, снова пошли.

А вот из детства — гуляли с папой по парку, ботинки все в грязи, он у подъезда обтирает подошвы о край тротуара и траву, а мне на какое-то мгновение кажется, что он пытается освободиться от своей тени.

А вот мама делает мне любимую мою тюрю — режет хлеб кубиками и бросает их в миску с тёплым молоком, потом посыпает сахарным песком, а у меня вдруг горло сжимается от мысли, что она когда-нибудь умрёт, и я вспомню именно это — как она делает мне тюрю и посыпает песком из чайной ложки.

Чартков пригласил меня на домашний концерт к своей знакомой пианистке. Она высокая, ноги такие длинные, что сидела за роялем враскоряку. Наши места были у неё почти за спиной, так что были видны отражения её кистей в крышке рояля, будто она играла сама с собой в четыре руки. И щеки всё время тряслись.

А на обратном пути по дороге была авария, кто-то погиб и лежал на мостовой, ему прикрыли лицо газетой.

Ну вот, снова полезло, как работала на “скорой”.

Одна хотела шторы повесить, упала, и опять сломала всё ту же ногу, которую уже несколько раз ломала.

Другой жёг костер, зацепился ногой за корягу, упал — кожу снимали с рук, как перчатки.

У третьего брючина попала в цепь, упал с велосипеда, разбил голову о бордюр так, что глаз болтался на нерве, будто на ниточке.

Ребенок ел мороженое на палочке, побежал, споткнулся, палочка проткнула гортань.

И так каждый день без конца.

Как от этого всего освободишься?

Гуляли с Чартковым и его Сонечкой, она забавная такая — пожалела чей-то старый выброшенный ботинок, который не может больше ходить и должен смотреть всё время на помойку, перетащила его на другое место, чтобы у него был вид на кусты сирени. Потом пришли в мастерскую, и она стала рисовать мой портрет в профиль: посадила боком к стене, направила на меня лампу, приложила лист бумаги и стала обводить карандашом тень.

С её косоглазием надо что-то делать. Вожу пальцем перед носом, один глаз смотрит на палец, а другой зрачок блуждает.

Донька всё время норовит погрызть шнурки на ботинке. Трепала её, и от рук тоже стало вкусно попахивать псиной.

А в мастерской всё пахнет краской, скипидаром, углем, деревом, холстами. Картины лицом к стене, в угол, будто наказаны. Мольберты, подрамники, коробки с красками, замасленные кисти, мастихины. Полы в засохших разноцветных брызгах. В грязной мойке немытая посуда. По углам мышиные горошки.

Во второй раз, когда пришла, посадил на перемазанную, заляпанную табуретку. Взял уголь и принялся за работу. Смотрит на меня поверх очков. Сопит, кусает губы, высовывает язык. Мурлычет, кряхтит, посвистывает. Шёпоты, стоны, вздохи. Шорох угля по картону.

Из окна вдруг звонок — у него напротив школа.

В школьном дворе старичок с метлой, который ничего, как и я, не понимает.

Так странно — позировать. Ненужное, мимолетное — просто сидишь и смотришь в окно — становится нужным, важным.

А потом во двор выбежали мальчишки и стали играть головой куклы в футбол. Дылды. Наверно, прогуливают какую-нибудь физику — пропустят что-то важное, например, что Вселенная уже давно не расширяется, а сужается со скоростью тьмы. Кукольная голова кувыркается, бьётся об асфальт пусто, звонко, радостно. И задорно трясёт косичками, мол, ничего, прорвёмся, где наша не пропадала, держи хвост пистолетом!

Стал рассказывать, как делал наброски с умиравшей матери.

Говорит, что первохолст — это лицо человека, мимика. Потом тело. Потом уже камень.

Это женщина на самом деле осеменяет, а мужчина вынашивает и рожает.

Лондонский парламент горел, гибли люди, а Тёрнер пытался ухватить краски пожара в акварели. Нерон — не художник, но каждый художник — Нерон.

Ещё говорили об Иове. Он — ненастоящий, потому что его на самом деле не было. А каждый человек — настоящий. И ему сначала всё дают, а потом всё отбирают. И без всяких объяснений.

А вчера зашла, он работал красками. Так захотелось выдавить живого червячка на палитру. Стояла и выдавливала. Попробовала пальцем.

Он вдруг сказал:

— Да, краску нужно чувствовать кожей.

Поводил ладонью по палитре и приложил руку с краской к моему лицу.

Рекомендуем обратить внимание