Сегодня с вами работает:

  Консультант  Пушкин Александр Сергеевич

         

www.vilka.byПн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон ГоголяПн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Все отдыхают. За всё отвечает Пушкин!

Адрес для депеш: pushkin@vilka.by

Захаживайте в гости:  www.facebook.com   www.twitter.com      Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

О ЛЮДЯХ / ЖИВОПИСЬ

icon Пикассо: творец и разрушитель

Picasso: Creator and Destroyer

book_big

Издательство, серия:  Rosebud Publishing 

Жанр:  О ЛЮДЯХ,   ЖИВОПИСЬ 

Год рождения: 1982  - 1996

Год издания: 2015 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Греция, США

Мы посчитали страницы: 560

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Измеряли линейкой: 195х145х30

Наш курьер утверждает: 540 граммов

Тираж: 1000 экземпляров

ISBN: 978-5-905712-04-3

28 руб.

buy заказать к 22/12 »

Заказывайте, и появится в Студии 22 декабря :))

Хорошая картина должна щетиниться лезвиями бритв.

Пабло Пикассо

 

Жизнь Пикассо - это не просто жизнь художника, это в буквальном смысле биография самого ХХ века. Этот выдающийся и необыкновенно сложный человек, который заслужил бы восхищение, даже ни разу в жизни не взяв кисть в руки, воплотил в себе самом и своём предельно автобиографичном искусстве постоянные метания и нескончаемую борьбу созидательных и разрушительных сил своего безумного времени.

 

 

Из предисловия автора:

Искусству Пикассо было свойственно, в первую очередь, удивлять - и я не переставала изумляться все годы, что работала над этой книгой. Как и многие представители моего поколения, я с юности считала Пикассо самым выдающимся, самым притягательным, оригинальным, многоликим, влиятельным, самым чарующим и, без сомнения, самым идеализированным художником двадцатого века. После того, как я провела целый день на его выставке в Большом дворце в 1980 году, я бродила по улицам Парижа, словно физическая нагрузка была мне необходима, чтобы впитать безграничную энергию, наполнившую меня после просмотра почти тысячи произведений Пикассо - картин и рисунков, скульптур, гравюр и керамических изделий. Так для меня подтвердилась легенда о Пикассо, чародее и волшебнике; но на фоне восторга, очарования и полнейшего физического истощения она вызывала у меня смешанные чувства.

Два года спустя я начала работать над этой книгой. Через пять лет, сделав для себя бесчисленные открытия, я поняла, что Пикассо из той легенды был не более чем плодом воображения по сравнению с человеком, которого я узнала и чей портрет попыталась воссоздать на последующих страницах. Я испытывала чувство, которое так точно описал Генри Джеймс, - я словно бы оказалась лицом к лицу с "алмазом, сверкающим и твёрдым... Он мерцал и играл, сливался воедино, и там, где сейчас взгляду представала сплошная поверхность, в следующую секунду открывалась одна глубина". Пикассо казался то величественным гением, то, всего лишь мгновением позже - садистом и манипулятором. Жизнь, полная страсти - к живописи, женщинам, идеям, - через короткий миг представлялась историей человека, неспособного любить, соблазнителя, который не искал любви, не стремился к обладанию, но жаждал уничтожить всё, к чему прикасался.

...Я писала о жизни Пикассо, руководствуясь его высказыванием, которое обнаружила на страницах одной французской книги. Я перевела его и держала в рамочке на столе до тех пор, пока мне не стало казаться, будто эти инструкции адресованы лично мне: "Важно говорить о человеке так, будто ты его рисуешь. Вкладывая себя в работу, ты остаёшься самим собой - и тем ближе становишься к истине. Хуже всего - быть отстранённым, не испытывать ненависти или уважения, пытаться раствориться. В тексте должен быть ты сам, и для этого нужна смелость. Только в этом случае из него выйдет что-то дельное".

 


 

Фрагмент из книги:

Замысел "Авиньонских девиц", быть может, и пришел к Пикассо в музее Трокадеро, но на него повлияли и иберийское, и египетское искусство, и - в непрямом виде - множество других философских течений, рупором которых был для Пикассо Альфред Жарри. От силы полтора метра ростом, с длинными черными волосами, разделенными пробором, с огромной головой, узкими плечами и безумными черными глазами, Жарри был создателем Папаши Убю, который в пьесе "Убю закованный" так озвучил авторскую философию: "Трах-тебев-брюх! Мы ничего не сумеем толком разрушить, если не разнесем до основания и сами эти развалины!" Жарри питал отвращение к обществу во всех его проявлениях, его буржуазной претенциозности, притворству, лицемерию и посвятил разрушению как свое творчество, так и жизнь. Он всегда носил с собой два пистолета, не упуская возможности пустить их в дело и продемонстрировать свою роль в социуме. Однажды кто-то на улице попросил у него огонька, на что Жарри вежливо пробормотал: "Voilà", достал пистолет и выстрелил в воздух.

Он подарил Пикассо браунинг, и тот им пользовался в столь же неподходящие моменты. С особым удовольствием Пикассо выстрелил в воздух, когда очередные поклонники стали засыпать его вопросами о его "эстетической теории". Поклонники умолкли, а Пикассо наслаждался произведенным впечатлением бунтаря - ведь, как проповедовал Жарри, только возмущая порядок как в жизни, так и в искусстве, можно бороться с закостенелыми устоями.

Жарри призывал объединяться под знаменами разрушения, и картина "Авиньонские девицы" подхватывала этот варварский клич. В то самое время, когда Пикассо работал над этим полотном, Жарри умирал, уничтожив самого себя алкоголем и эфиром прежде, чем смог уничтожить общество. Человек, которого Аполлинер описал как "последнего гордого развратника в оргии интеллекта", перед смертью поддался порыву более глубокому, чем его пламенные учения: он попросил, чтобы его соборовал священник. Чудовищный циник, который заявлял, что "бог - это кратчайший путь от нуля к бесконечности… и потому, в итоге, он есть лишь их точка соприкосновения", будучи при смерти, искал присутствия этого бога в той форме, которая была принята и освящена временем. Это был только очередной парадокс в его жизни, полной противоречий. Жарри жил и умер девственником, хотя в своих пьесах постоянно сталкивал грубую сексуальность и первобытный напор африканских дикарей с бессилием и упадком их правителей. Рисуя "Авиньонских девиц", Пикассо также был одержим идеей необузданной сексуальности. Как писал Андре Сальмон, он подражал художникам-дикарям и учился у "океанийских и африканских колдунов".

Отдавая свой пистолет Пикассо, Жарри знал, что этот человек продолжит его дело, что он способен выполнить миссию разрушения. Это был ритуальный акт, и все, кто присутствовал на том обеде, осознали его символизм. "Револьвер искал своего настоящего владельца, - писал Макс Жакоб. - Он был кометой, которая предвещала новую эру". Предвестником новой эры стала и картина под названием "Авиньонские девицы": на ней изображены пять жутких женщин, отталкивающего вида проститутки, чьи лица скорее напоминают первобытные маски и бросают вызов не только обществу, но всему человечеству. Даже "банда" Пикассо пришла в ужас от этого полотна. "Эти уродливые лица застыли в ужасе, наполовину превратившись в маски", — писал Сальмон. Аполлинер пробормотал что-то про революцию; Лео Стайн рассмеялся смущенным, непонимающим смехом; Гертруда Стайн впервые не сказала ни слова; Матисс поклялся отомстить за издевательство над современным искусством, а Дерен иронически и в то же время озабоченно заметил, что "однажды Пикассо найдут повесившимся за своей огромной картиной".

"Необязательно, — говорил позже Пикассо, — рисовать человека с ружьем. Яблоко в его руке может быть столь же революционным". С таким же успехом революцию можно было обнаружить и в борделе. Жорж Брак, который познакомился с Пикассо незадолго до того, как осенью 1907 года увидел "Авиньонских девиц", сразу понял, что замысел их самый что ни на есть революционный. "Зрелище производило такое же впечатление, - рассказывал он, - как если бы кто-то пил керосин и выдыхал огонь". Он был поражен, но одновременно и воодушевлен, как никогда прежде. Брак, которой был на семь месяцев младше Пикассо, в скором времени станет не только его товарищем в исследовании новых горизонтов искусства двадцатого века, но и близким другом - у Пикассо таких было немного, а среди художников это и вовсе единственный случай. "Такие вещи, какие мы с Пикассо сказали друг другу за те годы, - вспоминал Брак, - больше не будут сказаны никогда, а если и будут, их никто не поймет. Мы с ним были словно два альпиниста, связанных одной веревкой".

Брак, высокий и красивый молодой человек, отлично боксировал, танцевал джигу и умел играть симфонии Бетховена на аккордеоне. "Заниматься живописью мне было так же необходимо, как дышать, - говорил он. - Я действительно не помню того момента, когда я решил, что стану художником". Отец Брака, тоже художник, работал декоратором, и у него Брак учился до тех пор, пока в 1900 году не покинул Гавр и не поселился на Монмартре. В Париже он учился в Школе изящных искусств и академии Гумберта, а в 1906 году прошла его первая выставка в Салоне Независимых. "Что за чудесное место, этот Салон! - вспоминал спустя годы Брак. - Лучшее, что я видел в своей жизни. Там выставляли всех тех художников, которых больше никуда не принимали". В 1907 году он выставлялся там вместе с Матиссом и Дереном и продал все свои холсты. Когда он познакомился с компанией из Бато-Лавуар, его больше занимали творческие эксперименты, чем личная жизнь. Но даже тогда он не забывал, что и в порыве вдохновения важно пользоваться линейкой. Тем не менее он быстро сменил свой голубой костюм на синий комбинезон, как у Пикассо, и погрузился в мир кафе, писателей и художников. Вместе с Пикассо, Аполлинером и Сальмоном он ходил в кафе "Клозери-де-Лила" на другом берегу Сены, где по четвергам поэты читали стихи, а слушатели пили и спорили до глубокой ночи. Случалось и так, что представление длилось до самого утра.

Рекомендуем обратить внимание