— Джером, детка, привет.

— Привет.

Сын угрюмо сидел в кресле-мешке, держа на коленях потертый дневник в голубом шёлковом переплёте. Кики отпустила Мёрдока и смотрела, как тот ковыляет к Джерому и устраивается у него в ногах.

— Пишешь? — спросила она.

— Нет, танцую.

 

Книга О красоте. On Beauty. 978-5-04-092919-1 Автор Зэди Смит. Zadie Smith. Издательство Эксмо. Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя (vilka.by). Купить книгу, читать отрывок, отзывы

 

Кики закрыла рот и вновь открыла его, насмешливо дёрнув губами. Он стал таким после Лондона. Скрытный, язвительный, как подросток. Вечно один со своим дневником. Грозится бросить колледж. Кики чувствовала, что он и она — мать и сын — неуклонно движутся в противоположных направлениях: Кики к прощению, Джером к ожесточению. Пусть это заняло почти год, но память о проступке Говарда понемногу отпустила Кики. Она опять могла болтать с друзьями и говорить сама с собой, она сравнила безликую, безымянную женщину из гостиницы с той Кики, которую знала, она положила на чаши весов одну глупую ночь и годы любви — и сердцем ощутила разницу. Если бы год назад Кики сказали: «Твой муж переспит с другой, и ты простишь, ты его не бросишь» — она бы не поверила. О таких вещах, пока они с тобой не случились, трудно сказать, во что они тебе станут и как ты на них отреагируешь. Кики обнаружила в себе способность прощать, о которой даже не подозревала. Но в сознании задумчивого и одинокого Джерома проведённая девять месяцев назад неделя с Викторией Кипс закономерно раздулась в целую жизнь. Если Кики инстинктивно искала выход, то Джером отписывался от проблем: слова, слова, слова. Уже не в первый раз Кики подумала: слава богу, я не такая. От текста Джерома за версту веяло меланхолией — сплошной курсив и многоточия. Косые паруса, гонимые ветром в дырявом море.

— А помнишь, — рассеянно сказала Кики, касаясь своей ногой его голой лодыжки, — «писать о музыке всё равно что танцевать об архитектуре». Кто же это сказал?

Джером скосил глаза, как Говард, и отвернулся. Кики села на корточки, чтобы встретиться с ним взглядом, взяла его за подбородок и повернула лицом к себе:

— Ты в порядке, детка?

— Не надо, мам.

Кики взяла его лицо в ладони. Вгляделась в него, ища отражение той, что причинила её сыну столько боли, но Джером и в начале-то лондонской истории с матерью не откровенничал, а теперь и подавно не собирался. Просто на её язык это нельзя было перевести: мать допытывалась про девушку, а дело было не в девушке, точнее, не в ней одной.

Джером влюбился в семью. Он чувствовал, что не в силах признаться в этом родителям — пусть уж лучше считают, что его «обломал Амур» или что у него был «роман с христианством» (более предпочтительный для Белси взгляд на предмет). Разве можно объяснить наслаждение, с которым он влился в семью Кипсов? Это было блаженное самоотречение, лето в стиле анти-Белси: в этих людях, в их мире и образе жизни он совершенно растворился. Ему нравилось слушать непривычную для уха Белси болтовню о делах, деньгах и политике, рассуждения о том, что равенство — это миф, а культурный плюрализм — пустая мечта; он дрожал при мысли, что искусство — божий дар, ниспосланный кучке избранных, а литература по большей части лишь прикрытие для необоснованных идей демократов. Он делал слабые попытки спорить — чтобы с радостью подвергнуться осмеянию, услышать в очередной раз, что он законченный либерал, книжный червь и горе-философ. Когда Монти сказал, что меньшинство часто требует равноправия, которого не заслужило, Джером беспрепятственно впустил в себя эту новость и лишь сильнее вжался в податливый диван. Когда Майкл заявил, что, если ты чернокожий, самосознание тут ни при чём, всё дело в меланине, Джером не ответил традиционным для Белси истеричным выкриком: «Скажи это куклуксклановцам, пришедшим в твой дом с горящим крестом!», а просто дал себе слово меньше носиться со своим самосознанием. Один за другим кумиры его отца падали в пыль.

«Во мне столько либеральной чуши», — думал в местной церкви счастливый Джером, склоняя голову и вставая на одну из красных подушечек, которые Кипсы использовали для молитв. Он был влюблён задолго до того, как приехала Виктория. В ней его чувство к Кипсам лишь обрело достойную и конкретную форму — нужный возраст, нужный пол и прекрасна, как замысел Творца. Сама же Виктория, впервые проведшая лето за границей вне семьи и смущенная впечатлением, производимым ею на людей вообще и мужчин в частности, внезапно встретила дома вполне сносного юношу, дремучего девственника, не склонного пожирать её взглядом. Было бы мелочно не одарить парня только что открытым в себе очарованием (Виктория была то, что на Карибах называется «убойная девица»), ведь самому ему так явно его не хватало. К тому же в августе он уезжает. Неделю они тайком целовались в тёмных углах дома, один раз занимались любовью (полный провал) в глубине сада под деревом. Виктория ни о чём и не думала. Но Джером, разумеется, думал. Думание — упорное и постоянное — было его отличительной чертой.

— Детка, это нездорово, — сказала мать, разглаживая Джерому волосы и глядя, как они возвращаются в исходное положение. — Этим летом ты только и делаешь, что сидишь и ешь себя самого. Уже осень скоро.

— Тебе-то что? — спросил Джером неожиданно грубо.

— Просто смотреть жалко, — тихо ответила Кики. — Вот что, злюка, я иду на праздник, почему бы и тебе не пойти?

— И правда, почему бы? — ответил Джером без всякого выражения.

— Температура здесь за сорок. Все давно ушли.

Джером изобразил театральный ужас и вернулся к своим записям. Он писал, и его женственный рот вытягивался, сжимаясь в недовольный узел и обрисовывая характерные для Белси скулы. Выпуклый лоб, причина непривлекательности Джерома, навис над глазами, словно стремясь слиться с длинными, как у лошади, взметнувшимися навстречу ресницами.

— Что, так и будешь сидеть весь день над своим дневником?

— Это не дневник, а журнал.

Кики обреченно вздохнула и встала. Словно бы невзначай зайдя сыну за спину, она внезапно навалилась на него сзади, обняла и прочла через плечо: Легко спутать женщину с философией…

— Иди к черту, мам, я не шучу.

— Прикуси язык — К миру вообще нельзя привязываться. Он тебя за это не похвалит. Любовь — жестокое откровение…

Джером захлопнул дневник у неё перед носом.

— Это что, сборник пословиц? Звучит мрачно. Надеюсь, ты не собираешься надеть плащ и пойти расстреливать одноклассников?

— Как смешно.

Кики поцеловала его в голову и поднялась.

— Ты слишком много пишешь — начни жить, — сказала она мягко.

— Некорректное противопоставление.

— Джером, умоляю, вылезай из этой мерзкой штуковины и пошли со мной. Ты прирос уже к этому креслу. Я не хочу идти одна. А Зора уже ушла со своими подружками.

— Я занят. Где Леви?

— На работе. Ну пойдем. Я одна как перст, Говард про меня забыл, он ушёл с Эрскайном час назад.

Расчетливый намёк на пренебрежение со стороны отца произвёл на Джерома нужное впечатление. Он вздохнул, и книга в его широких мягких руках захлопнулась. Кики скрестила руки и протянула их сыну. Джером ухватился за них и встал.

Приятно было пройтись от дома до городской площади: белые дощатые домики, пухлые горлянки на крылечках, роскошные сады, тщательно подготовленные к осеннему триумфу. Кики осторожно взяла Джерома за руку — он позволил. На дорогу начали стекаться люди, по нескольку на каждом повороте. У площади Кики с Джеромом и вовсе утратили статус самостоятельной пешеходной единицы, слившись с другими в плотное тело толпы. Зря они взяли Мердока. День и праздник достигли апогея, и раздражённые жарой и давкой гуляющие были явно не расположены давать проход маленькому псу. Троица с трудом пробилась туда, где народу было поменьше. Кики остановилась у прилавка со стерлинговым серебром — кольца, браслеты, ожерелья. Невероятно костлявый чёрный продавец был одет в зелёную майку и грязные синие джинсы. Обуви на нём не было. Когда Кики взяла серьги в виде колец, его воспаленные глаза расширились. Кики едва скользнула по нему взглядом, но уже решила, что ей предстоит одна из тех партий, в которых её огромная неотразимая грудь сыграет незаметную (или заметную — зависело от партнёра) немую роль. Женщины вежливо держались в стороне от её прелестей, мужчины — что больше устраивало Кики — отпускали по поводу них замечания, чтобы, как водится, вспыхнуть и остыть. Грудь была сексуального размера и в то же время сексуальностью не исчерпывалась: секс был всего лишь оттенком её широкого символического значения. Будь Кики белой, её достоинство ни с чем бы, кроме секса, не ассоциировалось, но Кики белой не была, и сигналы её грудь рассылала самые разнообразные, причём вполне независимо от воли хозяйки. Благодаря ей Кики казалась бойкой, опасной, уютной, хищницей, матерью, сестрой — в это зазеркалье она вступила на пятом десятке, претерпев волшебную метаморфозу личности. Она перестала быть кроткой и робкой. Её тело указало ей новое «я»; люди начали ждать от неё чего-то другого, иногда хорошего, иногда нет. И как она могла долгие годы оставаться в тени! Как это вышло?»

esquire,ru

Перевод с английского — Олеси Качановой, Анастасии Власовой