Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

www.vilka.by: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон Гоголя: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

По выходным страна, коты, воробьи, ёлки, консультанты и курьеры отдыхают! Но заказы принимаются и записываются!

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / английская литература / New

icon Номер 11

Number 11: Or Tales that Witness Madness

book_big

Издательство, серия:  Фантом Пресс 

Жанр:  ПРОЗА,   английская литература,   New 

Год рождения: 2015 

Год издания: 2016 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Великобритания

Мы посчитали страницы: 432

Тип обложки: 7Б -Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Оформление: Частичная лакировка, покрытие софттач

Измеряли линейкой: 218x144x26 мм

Наш курьер утверждает: 484 граммов

Тираж: 5000 экземпляров

ISBN: 978-5-86471-747-9

18 руб.

buy заказать к 1/12 »

Заказывайте, и появится в Студии 1 декабря :))

Это роман о сотнях крошечных связей, что пронизывают общество, соединяют миры отдельных людей и определяют всех нас. Это роман о вине и невинности и о том, что мы живём во времена, когда больше не осталось невинных. Это роман о последнем великом сражении между политикой и комедией, и нам лишь остаётся надеяться, что комедия победит. Это роман о том, как легко сделать из всех нас дураков. Это новый роман Джонатана Коу, который лучше всех умеет в истинном свете показать мир, в котором мы живём.

Однажды маленькая Рэйчел гостила у бабушки и увидела странную Птичью Женщину. А в свой следующий приезд нашла в лесу одну зловещую штуковину. А потом Рэйчел выросла и стала взрослой. И начала встречать куда более странных людей и натыкаться на куда более зловещие вещи. Обычная девушка оказалась в самом центре паутины. Но паутины чего? И чьей паутины?..

Притягательный, загадочный, умный, безжалостно насмешливый новый роман, вне всякого сомнения, одного из самых-самых современных писателей. «Номер 11»  вырос из двух любимых многими романов Джонатана Коу — « Дома сна»  и «Какое надувательство!»  

 

Перевод с английского Елены Полецкой.


 

Jonathan Coe in Oxford, 2011 CREDIT: DAVID LEVENSON

 

«Афиша Daily» расспросила автора о его новой книге «Номер 11», месте сатиры в эпоху «Брексита» и русском герое, о котором он мог бы написать.

 

— «Номер 11» связан с одним из ваших ранних романов — «Какое надувательство!». Почему вы решили вернуться к его героям двадцать лет спустя?

— Чем дольше я пишу, тем больше пересечений я вижу между своими книгами: они не выглядят как отдельные романы — скорее как главы одного длинного, разветвленного повествования. Впрочем, они все равно довольно сильно отличаются. На самом деле я давно начал помещать персонажей из своих старых книг в новые — так было с «Пока не выпал дождь» и «Экспо-58», «Клубом ракалий» и «Круг замкнулся».

В данном случае я ощущал сильное тематическое родство между двумя романами. В «Какое надувательство!» я изобразил британский истеблишмент в виде семьи из шести человек: они ненавидели, помогали и продвигали друг друга. Даже сейчас эта метафора имеет для меня значение — потому я и решил включить в книгу как можно больше отсылок к семье Уиншоу: они есть в каждой главе. Конечно, это было непросто, потому что в «Какое надувательство!» все Уиншоу умерли, так что я не мог полноценно вернуть персонажей обратно — зато попытался придумать обходные пути. Ну и, говоря откровенно, за двадцать лет, разделяющих оба романа, Британия не сильно изменилась.

 

— Когда-то вы сказали, что планировали написать роман в шести томах, но не могли бы провести так много времени со своими героями и потому закончили только два: первый («Клуб ракалий») и последний («Круг замкнулся»). Есть ли в вашей библиографии книга, которую вы бы хотели продолжить?

— В последнее время я много думаю о персонажах «Клуба ракалий» и «Круг замкнулся» — хотелось бы посмотреть, как они живут сейчас. Эта мысль пришла мне в голову, когда в этом году я пошел в театр на постановку по «Клубу» вместе со своими дочерьми — они не читали эту книжку (как и другие мои тексты; они вообще не читают). И вот, глядя на адаптацию романа, написанного мной много лет назад, я почувствовал, что мои герои — по-настоящему реальные; мне показалось интересным к ним вернуться. И потом — после 11 книг уже не так просто выдумывать новых персонажей: зачем утруждаться, когда они — такие разные — уже и так доступны. Может быть, я вообще больше не буду создавать новых героев.

 

— В своё время Бен Троттер из «Клуба ракалий» унаследовал некоторые ваши собственные черты и воспоминания. Какой герой «Номера 11» вам ближе всех?

— Отчасти — Рейчел, хотя она принадлежит к другому поколению и полу; не могу сказать, что мы с ней так уж похожи. К сожалению, персонаж, у которого больше всего от меня, — это Роджер из главы «Хрустальный сад», человек, одержимый одним редким фильмом и разрушивший свою жизнь, пытаясь его найти. Кстати, моё среднее имя — Роджер: так я посылаю сигнал своим читателям. Кроме того, как и многие люди, я склонен к ностальгии. Но сейчас, на шестом десятке, мне кажется, она ослабевает — я просто не думаю, что ностальгия помогает. Особенно когда речь идет о политике: в этот момент она становится разрушительной силой. В конечном счете «Номер 11» — это жестокая сказка об опасностях ностальгии.

 

— В новом романе есть пассаж про современный политический юмор: он канализирует протестную активность общества, делает существование людей комфортным — вместо того чтобы распалять их. Вы согласны с утверждением вашего героя — между прочим, убийцы?

— Я думаю, это справедливо для Британии и едва ли касается более авторитарных режимов. У диктаторов всё-таки тонкая кожа: они не любят, когда их высмеивают, — Дональда Трампа вот очень расстраивают скетчи SNL. В свою очередь, британские политики — которые всё-таки либеральнее прочих — знают: чтобы нейтрализовать шутку, надо посмеяться над ней самому. У нас вообще великая традиция самоиронии и самоуничижения. Так что, на мой взгляд, сатира в современной Британии неэффективна: это всё равно что пускать стрелы в резиновую стену— они не пробивают её, а просто отскакивают.

 

— И тем не менее каково это — быть писателем-сатириком, когда все вокруг («Брексит», американские выборы) такое выпуклое и наглядное?

  — Признаться, довольно тяжело. Очень немногое в «Номере 11» выдумано. Некоторые полагают, что это моя самая абсурдная и сюрреалистичная книга, — тогда как уйму вещей для нее я взял из жизни. Например, головы официантов, которые помещают в центр стола, чтобы они оглашали меню, — люди думают, что я шучу, но это чистая правда. Или нелепая идея премии за лучшую премию в той же главе: кто-то в Британии её сейчас запустил — называется «Награда наград». Я всякий раз пытаюсь что-то высмеять, но понимаю, что всего лишь записываю за реальностью, — потому и решил ввести так много фантастических элементов в «Номер 11»: скажем, гигантских пауков ближе к финалу. Читая газеты, мы постоянно твердим: «Гротеск! Жуть! Ни в какие ворота!» Эти слова сильно обесценились, ведь мы используем их в ежедневном контексте. Мне хотелось, чтобы читатель снова почувствовал настоящий ужас и безумие.

 

— Как на вас влияет ваш филологический опыт — если влияет вообще?

  — Не думаю, что он сказывается: я закончил университет тридцать лет назад. Ну и вообще, для писателя самосознание и самокритика — довольно опасные вещи: они могут парализовать и поработить тебя. В прошлом году вышли три академические книги, посвящённые моему творчеству, — еще одна будет в следующем году. Мне их прислали, и я из любопытства начал читать, но после нескольких страниц вынужден был остановиться. Не потому, что это неинтересно, — напротив, чересчур интересно. Иногда исследователи всё путают, и вы не видите связи между тем, что вы написали, и их интерпретацией. Но порой они всё понимают правильно — и погружают тебя в твои произведения на неуютную глубину. Литература сродни ходьбе по канату: посмотришь вниз — потеряешь равновесие. В общем, во мне ещё что-то осталось от учёного — но я стараюсь игнорировать это, принимаясь за работу.


— Вы написали книгу о Б.С.Джонсоне…

— Вот, кстати, хороший пример — автор с обострённым самосознанием, от книги к книге рассуждавший, о чём писать этично, а о чём — нет, и пытавшийся переизобретать форму от текста к тексту. Я думаю, это его и поглотило.

 

— …романисте, который ненавидел роман как жанр. Что, на ваш взгляд, происходит с ним сейчас? Куда роман дрейфует?

— Я не верю в эволюцию романа. Первосортный роман для меня — «История Тома Джонса, найдёныша» Генри Филдинга, опубликованный в 1749 году — тогда, как это был ещё очень молодой жанр, а самого писателя считали его изобретателем. В этой книге есть всё, на что роман способен; едва ли тут можно что-то добавить; со временем романы стали более психологически достоверными и внимательными к внутренней жизни героев, но вряд ли можно как-то усовершенствовать Филдинга или даже «Дон Кихота» Сервантеса. Меняются только персонажи и исторический контекст: вот причина, по которой нужно писать новые книги, — чтобы они помогали нам понимать мир, в котором мы живём сейчас. В ближайшее время может начаться перекрестное опыление между интернетом и романом — пока очень немногие делают что-то радикально новое в этой сфере. Парадоксальным образом интернет заставляет нас выше ценить печатную книгу вообще: в том, что является продуктом индивидуального сознания, куда больше определённости, это своего рода противовес случайности и нестабильности сети, бесконечного потока информации. Я считаю, роман помогает нам удержаться на плаву и смотреть на вещи более объективно.

 

— Вы пишете больше тридцати лет. Кто-то когда-нибудь пытался превратить ваши тексты в сериал или фильм?

  — Если честно, я пишу почти пятьдесят лет — это книги я выпускаю около тридцати. На самом деле несколько адаптаций уже было: из «Клуба ракалий» получился очень милый мини-сериал в трех частях — ну а про британский спектакль я говорил выше. В прошлом году во Франции сняли фильм по «Невероятной частной жизни Максвелла Сима». Признаться, я не люблю, когда меня приглашают в этом участвовать, но мне очень нравится результат. Крайне интересно наблюдать, как другой автор работает с твоим материалом: я всегда надеюсь, что обнаружу нечто неожиданное — найду в книге то, чего раньше не замечал. В конце концов, просто переносить книгу с одного носителя на другой — это немного скучно.

 

— К сожалению, сегодня холодная война уже не материал для исторических романов: Запад и Россия периодически оказываются на грани военного конфликта. С этой точки зрения ваша книга «Экспо-58» кажется по-своему уютной. Собираетесь ли вы писать об этом новом мировом порядке — когда мир в Европе снова стал хрупким?

— «Экспо-58» — горько-сладкая вещь, попытка прославить тот момент в 1950-х, когда европейские нации объединились, движимые духом сотрудничества. Теперь я очень грущу: когда роман вышел, мы ещё не знали, что Евросоюз вскоре начнёт разваливаться. Я не испытываю никакого оптимизма по поводу его будущего и не думаю, что смогу сейчас написать такую же комедию о холодной войне, как четыре года назад. Все те вопросы, которые, казалось, были разрешены, вновь — очень быстро и самым тревожным образом — оказались на поверхности. Мои книги — о Британии, и я не думаю, что это изменится. Меня спрашивают, думаю ли я написать роман о Трампе, и я обычно отвечаю: «Нет», потому что это американский герой — и он нуждается в американском писателе. Но я, безусловно, продолжу высказываться о ситуации в Британии — и неизбежно о ситуации в мире.

 

— Среди британских интеллектуалов (от Алана Мура до Хилари Мантел) это довольно общее место — яростно критиковать Маргарет Тэтчер. В свою очередь, в странах, долгое время находившихся под властью левых режимов, — например в России, — её часто воспринимают как своего рода либеральную икону. Что бы вы сказали местным поклонникам Тэтчер здесь — они бредят?

— Нет, я так не думаю. Конечно, для жителей Советского Союза 1980-х годов миссис Тэтчер выглядела как либеральная икона: контекст был совсем другой. Когда я сейчас оглядываюсь на Британию между 1945 и 1979 годами, я думаю, что нам всем очень повезло жить в ту пору. И правление Тэтчер, конечно, воспринималось как пощёчина нашим идеалам. Не только интеллектуалы — много простых людей её ненавидели за то, что она разрушила этот послевоенный консенсус и среди прочего демонтировала систему вэлфера. Но сейчас, боюсь, мы начинаем ностальгировать по её эпохе. Эра Тэтчер и Рейгана, безусловно, выглядит как золотой век англо-американских отношений — в сравнении с тем, что мы имеем сейчас, — ну вы понимаете: Тереза Мэй и Дональд Трамп или, упаси бог, Найджел Фарадж и Дональд Трамп. Я никогда не думал, что скажу это, но я скучаю по восьмидесятым — по той политике.

 

— В этом году Джулиан Барнс выпустил «Шум времени» — роман о великом русском композиторе Дмитрии Шостаковиче. Есть ли в русской истории или культуре фигура, которой вы — теоретически — могли бы посвятить книгу?

  — Я бы мог написать о Стравинском — русском, который покинул Россию и стал на свой манер американцем. Ну и вообще, я предпочитаю его Шостаковичу — уж не знаю, связано ли это с политикой или просто дело вкуса. Мне всегда были интересны европейские эмигранты, которые в XX веке приехали в Америку и, в общем, создали её культуру; в особенности — кино. Стравинский — очень любопытный персонаж именно с этой точки зрения.

 

— Несколько лет назад в интервью вы сказали, что самые важные качества, которые нужны для сатирика, — гнев и острое чувство юмора. Тогда же вы заметили, что с годами смягчились, поскольку стараетесь писать не сатиру, а трагедии. Что вы ощущаете сейчас — гнев и юмор по-прежнему в пике или, наоборот, стали усиливаться?

  — Я стараюсь поддерживать в себе и то и другое. «Какое надувательство!» — результат гнева, «Номер 11» — продукт гнева и смирения. Что до чувства юмора, то я думаю, что после тридцати лет творчества я уже придумал — или подслушал — все шутки, на которые был способен. На одном из уровней «Номер 11» — критика политической комедии как оружия, как средства политики. Но мы не должны забывать, что смех — это удовольствие, это то, что делает жизнь выносимой. Последнее, что я хочу, — вгонять моих читателей в депрессию. Это ведь несложно — достаточно каждый день читать прессу. Роман должен давать что-то другое — необязательно надежду, — нечто большее.

 

— Какая ваша любимая книга — из написанных вами, я имею в виду?

  — У меня нет любимчика. Но я назову два моих наименее популярных — во всяком случае, в Британии — романа: «Пока не выпал дождь» и «Экспо-58». Они располагаются как бы на противоположных краях спектра: первая — очень трогательная, меланхоличная и частная, в ней много моих личных детских воспоминаний; вторая — крайне фривольная, легкая и даже в чем-то глупая. Я правда люблю каждую из них, потому что они совсем не похожи на то, что я обычно пишу.

«Афиша Daily»

Рекомендуем обратить внимание