Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

 Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 Захаживайте в гости:

 www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

русская литература

icon Лёгкие миры

book_big

Издательство, серия:  АСТ,   Редакция Елены Шубиной 

Жанр:  русская литература 

Год издания: 2014 

Язык текста: русский

Страна автора: Россия

Мы посчитали страницы: 480

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Измеряли линейкой: 207x136x32 мм

Наш курьер утверждает: 476 граммов

Тираж: 25000 экземпляров

ISBN: 978-5-17-085088-4

buy не можем раздобыть »

Закончился тираж... но не надежды на переиздание :)

Точный и острый язык, неожиданные обороты, наблюдения за изменениями речи и погружение в неё, в мифологические слои языка и культуры, которые оказываются отнюдь не исчезнувшими вместе с «поганым прошлым», а существуют себе спокойно в московских и питерских коммуналках, на Брайтон-бич или в американских университетах. Пространство книги довольно широко, но перемещение по нему не составляет труда. Ценители творчества Татьяны Толстой получат удовольствие, те, кто не читал её ранее, смогут открыть для себя новые миры. Лёгкие миры. Повесть, давшая название сборнику, в 2013 году была удостоена Премии Ивана Петровича Белкина.

«Самое интересное в текстах Толстой — это всегда неожиданные модуляции. Низкое легко становится высоким, высокое — низким. Раз за разом оказывается, что ужин в отеле, отпуск на Крите, интрижка в командировке — это достойный повод для серьёзного разговора о жизни, смерти, космосе и любви».

 

Фрагмент книги
 

– И вы понимаете, не правда ли, что с этого момента все права, обязанности и проблемы, связанные с этим имуществом, становятся вашими, – терпеливо повторил адвокат. – Это уже будет ответственность не Дэвида и Барбары, а ваша.

Дэвид и Барбара, нахохлившись, смотрели на меня не мигая. В руке у меня была авторучка с чёрными чернилами, и я должна была поставить последнюю подпись на контракте о покупке дома. Дэвид и Барбара разводились и продавали дом в Принстоне, штат Нью-Джерси, а я его покупала. Мы сидели в адвокатской конторе. А за окном буйствовал тяжёлый американский ливень – погодка была примерно такая, как в Петербурге в 1824 году, вода била с неба с какой-то особо бешеной яростью, на десять метров вдаль ничего не было видно, кроме мутной водяной стены, а то, что было видно, внушало ужас: уровень бурлящего на земле потока уже дошёл до середины колеса припаркованной за окном машины и поднимался выше со скоростью секундной стрелки.

– Да, может затопить, – равнодушно сказал адвокат, проследив за моим взглядом. – В Нью-Джерси после таких ливней тысячи машин продаются как подержанные. Но покупать их я бы не посоветовал, это погибший товар. Впрочем, это всегда остаётся вашим выбором.

– А дом? – спросила я. – Дом может затопить?

– Дом стоит на горке, – заёрзал Дэвид. – Соседей заливает, но нас пока...

– Плиз, мистер П.! – строго напомнил адвокат.

Адвокат запрещал Дэвиду говорить со мной, а мне – с Дэвидом. Предполагалось, что Дэвид сболтнёт лишнее, например расскажет о скрытых недостатках своего дома, я ахну, и цена на строение раз – и упадёт. И Дэвид потерпит урон. Или – вот как сейчас – Дэвид накормит меня пустыми обещаниями, якобы горка гарантирует сохранность имущества, а я поверю; а потом я, допустим, вхожу в домик, а там в подвале колышется вода. Вот и обманул Дэвид, да ещё в присутствии двух юристов, тут-то я и подам на него в суд, пойдёт тяжба – ой, не отвяжешься. Дэвид по сценарию должен был быть холоден, замкнут и нейтрален. Любезен и далёк.

Это Дэвид-то! Он был так неподдельно рад, что кто-то хочет купить у него дом, по американским меркам совсем позорный: длинный серый недостроенный сарай с протекающей крышей, спрятанный в глубине заросшего, запущенного участка в непрестижном сельском углу: адрес, для понтов, принстонский, а на самом деле это чёрт знает где. Глухой лес, разбитая дорога, уводящая к брошенным, разрушающимся строениям; там, в конце дороги, в чаще, вообще стояла избушка, которую я называла про себя Конец Всех Путей: заколоченная, с выбитыми стёклами, истлевшая до цвета золы, она рухнула бы сразу вся, если бы её не держали, пронзив как копьями, два десятка тонких и крепких деревьев, проросших сквозь неё ровненько, пряменько, невозможненько, непостижименько.

Дэвид был честным и простым, уж совсем честным и простым, он аж таращился от желания не обмануть, не объегорить даже случайно. Показывал, как сгнили полы в его кухоньке: линолеум протёрся до дыр, его тридцать лет не меняли! Но доски ещё держатся. Предлагал встать на четвереньки и заглянуть вместе с ним под какой-то шкаф – там в полу не хватало целого куска. Дергал оконные рамы с присохшими, утопленными в масляной краске шпингалетами: совсем плохие! Поменять придётся! Подробно рассказал, где протекает крыша, куда подставлять ведра. И про то, какой облом у него вышел с террасой. Нет у Дэвида террасы, то есть она есть, но в мечтах. А в реальности – ну нет. Вот сами смотрите. И он, побившись бедром, не с первого раза распахнул забухшую скособоченную дверь из клееной фанеры, темневшую в торце этого убогого жилья, – а там!.. Там была волшебная комната.

Вы делали шаг – и выбирались из полутёмного, узкого, низкого земного пенала на воздушную, висящую невысоко над землёй веранду. И левая, и правая стена были стеклянными от пола до высокого потолка и выходили в зелёные сады, в которых порхали маленькие красные птички и что-то колыхалось, цвело и оплетало деревья.

– Вот рамы я сделал, это очень хороший мастер, к нему очередь на несколько лет, – сказал Дэвид извиняющимся тоном. – Я потратил много денег. Очень много. Может быть, тысячи две. Две с половиной. А на террасу не хватило.

Он потянул раздвижную стеклянную дверь, похожую на стрекозиное крыло, и стена отъехала в сторону. За порогом была небольшая зеленая пропасть, а чуть дальше росла сосна, и в солнечной сетке под ней пробились сквозь прошлогодние иголки и стояли, потупившись, ландыши. Сердце мое сбилось на один стук.

– Нет террасы, – с сожалением повторил Дэвид. – Тут вот должна была быть терраса.

Как настоящий гребанько, Дэвид взялся воплощать свою мечту о рае, не рассчитав средств. И эта нелепая, чудесная постройка, эта воздушная, прозрачная коробка, обещавшая выход в лёгкие миры, застряла в здешнем, тяжёлом и душном.

– Но ведь её ещё можно построить, – сказал он. – Это надо написать заявление в строительный отдел нашего муниципалитета, и они дадут разрешение.

– А почему вы вообще дом продаёте? – спросила я.

– Я хочу купить ранчо и скакать на лошадях, – Дэвид опустил глаза. За нашей спиной Барбара глухо зарыдала, задушила в себе рыдания, и, когда мы вернулись в тёмный дом, она уже вполне держала себя в руках.

– Я беру, – сказала я. – Меня устраивает.

Вот сейчас я поставлю на американской бумажке свою нечитаемую закорючку, и один акр Соединённых Штатов Америки перейдёт в мои частные руки. Стоит – а вернее, течёт, хлещет и бурлит – 1992 год, и я приехала из России, где всё развалилось на части и непонятно, где чьё, но уж точно не твоё, и где земля уходит из-под ног, – зато тут я сейчас куплю себе зелёный квадрат надёжной заокеанской территории и буду им владеть, как ничем и никем никогда не владела. А если кто сунется ко мне в дом без спросу – имею право застрелить. Впрочем, надо уточнить, какие права у воров и грабителей, потому что на них тоже распространяется действие Конституции.

Ну вот, например, мы с Дэвидом точно договорились, что я покупаю его дом, и даже сели и выпили по этому поводу, стараясь не смотреть на Барбару, которая уходила рыдать то в спальню, то в сад; Дэвид рассказал, что первыми владельцами дома была какая-то бездетная негритянская пара, и все вот эти цветы – он обвёл сад, уже осенний, уже отцветший, рукой – все эти цветы посадила жена, а что делал муж, мы не знаем. И у неё все удивительно росло, вы увидите потом, когда снова придёт весна; вы всё увидите. Дело о покупке тянулось целое лето: пока колледж подтвердил, что я принята на работу, пока банк одобрил мою несуществующую ещё зарплату и вычислил процентную ставку, под которую он выдаст мне кредит, пока юрист Дэвида разбирался с разводом Дэвида и Барбары и распределением между ними денег, вырученных за дом, – да много ещё какой было бюрократической возни – ушло тепло, пожухли листья, дом стоял тёмный и грустный.

Мы обо всём договорились и даже немножко подружились – Барбара уже не притворялась, а ходила по дому ­ссутулившись, с заплаканным лицом, с красными глазами, повесив руки плетьми, и обречённо ждала, когда наступит конец. Дэвид уже показал мне все свои мужские сокровища, хранимые в гараже: рубанки, стамески, шуруповерты и дрели; мужчины всегда показывают женщинам эти интересные инструменты, и женщины всегда делают вид, что инструменты эти просто чудо как хороши. Он даже снял со стены салазки дедушки – дедушка катался на них с горки в двадцатых годах, румяный, щекастый, пятилетний дедушка; а когда он пошёл в школу – а это полторы мили по холодному снегу, – его мама вставала затемно и пекла для него две картофелины, чтобы он держал их в карманах и грел руки на долгом своём детском пути. И Дэвид подарил мне эти салазки, и я не знала, что с ними делать. Ещё он подарил мне ненужные ему теперь планы перестройки дома, альбом с кальками, демонстрирующими маниловские мечты: вот дом стоит руина руиной; вот он обретает крылья справа и слева; вот над ним взлетает мезонин с полукруглым окном; вот его оборками опоясывают террасы, – короче, Дэвид отравил меня, заманил, завлёк; продал мне свои мечты, сны, воздушные корабли без пассажиров и с незримым кормчим.

Между тем я снимала ненужное мне теперь дорогостоящее жилье, где держала свой жизненный багаж, накопленный за три года жизни в Америке. Не бог весть что там было, но всё же семья из четырёх человек обрастает бренными предметами – бренными чемоданами и бренной посудой – со страшной силой. У нас даже был бренный стол и четыре совсем уж бренных стула. Я спросила Дэвида: нельзя ли уже привезти весь этот скарб в дом – в наш с ним дом – и запихнуть, например, в подвал? Дэвид был не против. Но он – на всякий случай – спросил своего юриста, и юрист страшно забеспокоился, забегал и запретил: хранение моих вещей в ещё не купленном мною доме означало бы, по законам Нью-Джерси, какое-то хитрое поражение в правах – поражен был бы Дэвид, а я то ли имела бы право отнять у него дом, не заплативши, то ли ещё как-то закабалить, поработить и ограбить владельца.

Так что это было нельзя, и я с ужасом смотрела, как истощаются мои последние денежные запасы, – значит, и крышу мне в этом году будет не починить, и на новую ванну – вместо старого Дэвидова корыта – мне тоже не хватит. И не хватит на газонокосилку, без которой, я уже знала, тут никак, а вот на новый линолеум – на линолеум хватит, потому что я буду клеить его сама и куплю не целым куском, а подешевле, квадратами. Такими белыми и черными, как на картине художника Ге, где царь Петр допрашивает царевича Алексея.

Я опять посмотрела в окно и увидела, что вода уже добурлила до дверей моей машины, и если я сейчас не подпишу, то уехать отсюда будет, в общем, не на чем. И я решилась и подписала. И дом стал моим, а я – его.

Рекомендуем обратить внимание

Рецензии

  • Татьяна Толстая: «Мне интересно, какие в народе кварки»

    2014-02-28

    У вас в рассказах часто упоминаются такие языковые фантомы — лингвистические конструкции, которые почему-то сильнее влияют на людей, чем реальность, в которой они существуют. Вот у рабочих, которые ремонт делают, есть повторяющийся миф про генеральшу — дескать, пришел в генеральскую квартиру, а генерал уехал на учения, и тут выходит она, вся пышная и румяная, в пеньюаре, только что из пены, которая в ванной, — ну дальше понятно. Совершенно вымышленная генеральша, но за счёт того, что вокруг неё существует много красивых слов — пеньюар и так далее, — этот образ оказывается сильнее всего, что они в жизни видят. Или там бабушки на остановке разговаривают: «Что-то перелом долго не заживает». — «А ты попробуй ванночку из шалфея». Слова «попробуй сходить к хирургу» прозвучали бы неубедительно, а ванночка из шалфея — сразу понятно, что это сила.

    Вы правильно заметили направление. По сути дела, что меня интересует? Эссенция, essence, суть того, что есть русский народ. Извлечь экстракты из этой ботаники не всегда удаётся, нет подходящего инструментария. К русскому народу, как известно, аршин не прилагается. А к остальным более-менее прилагается. Меня интересует, где тот тайный набор, где кощеева смерть, которая бы что-то про этот народ объясняла. Вот я говорю — мир состоит из атомов, атомы из элементарных частиц, какие-то кварки летают. Вам что-нибудь стало понятно? Нет, ничего. Но теперь у нас имеется набор кварков, уже немного понятно, о чем можно разговаривать. Так и здесь: какие в народе существуют кварки? Народ же к себе не подпускает, понимаете? Он внутри себя разговаривает особенным образом. Скажем, бригада маляров, особенно советских, то есть совсем диких. Сейчас-то они квалифицированные, особенно не разоряются, сделал работу — ушёл. А те работу не делали, их существование заключалось в чём-то другом. Но можно было подслушать их разговоры, когда они от тебя отбояривались. Они с самого начала дают тебе понять: ты не считаешься. Ты — городской, барин, чужой, немец. Ты другой. Поэтому тебя надо обобрать, обмануть, тобой воспользоваться. Но без тебя тоже никак. Ты же своего рода белый человек, ты знаешь, каким образом товары делают, поэтому они должны вокруг тебя виться, втираться в доверие — с тем чтобы в результате, конечно, обмануть. И если ты подслушал их вовремя, ты узнаешь о существовании у них определенных мифологем. Вот генеральша, а я не в первый раз эту генеральшу встречаю, — это определённая мифологема. Она вполне сопоставима с каким-то античным образом. Генеральша, как Венера, рождается из пены. Причём я думаю, что пеньюар, который, как известно, происходит от французского peigner, «причесываться», он туда приделан потому, что они бессознательно в нем пену слышат. Эти люди — в отличие от нас, городских, — находятся на очень глубоком уровне подключения к архетипам. Пример из Юнга, один из моих любимых: он разговаривает про сны с какими-то африканскими людьми, и человек ему рассказывает, что когда его отец был жив, он видел во сне, на какие пастбища надо ходить, куда гнать телят, где вода, где растительность. Видел во сне, и мы туда шли. А сейчас пришла французская администрация, и мы снов не видим. Теперь она нам обо всём говорит. То есть этот архетипический океан знаний для образованного человека закрывается. Ты переходишь на другой когнитивный уровень. Включается, не знаю, кора головного мозга, причинно-следственные связи, логика. А у цыган, детей, дураков, примитивных народов, ещё не вступивших в цивилизацию, — у них есть связь с этими знаниями. Они знают, какие растения вредны, какие полезны. Они видят души умерших. Они предсказывают погоду. Они запоминают или не запоминают сны, но знание, пришедшее во сне, остаётся. Это страшно интересно. И мне кажется ценным, что большая часть нашего народа существует в этом чудовищно диком состоянии. Да, это всё ужасно — как они живут, что с ними происходит. Но ты получаешь живую возможность прикоснуться к этому удивительному разуму.