Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

 Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 Захаживайте в гости:

 www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / английская литература

icon Пятый ребёнок

The Fifth Child

book_big

Издательство, серия:  Эксмо,   Интеллектуальный бестселлер (мини) 

Жанр:  ПРОЗА,   английская литература 

Год рождения: 1988 

Год издания: 2009 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Великобритания

Мы посчитали страницы: 256

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон + суперобложка

Измеряли линейкой: 172x117x20 мм

Наш курьер утверждает: 206 граммов

Тираж: 5000 экземпляров

ISBN: 978-5-699-25640-2

buy не можем раздобыть »

Закончился тираж... но не надежды на переиздание :)

Гарриет и Дэвиду с самого начала удается осуществить прекрасную мечту всех молодоженов: у них есть большой и уютный дом, стабильный доход, четверо счастливых и прелестных ребятишек и куча любящих родственников. Каникулы в их доме - изобильные праздники жизни и семейного счастья. А потом у них появляется пятый ребенок, ничего сверхъестественного... Но вот человек ли он?

Фрагмент из книги:

Дэвид стал подыскивать в Лондоне опытную няню. Сам он бы не потянул этого, но Джеймс сказал, что будет платить. Пока Гарриет не станет лучше — так он сказал: непривычно ворчливо, давая понять, что, по его мнению, если Гарриет сама выбрала такую жизнь, не стоит ждать, что кто-то будет оплачивать все ее счета.

Но няню они не нашли: все няни хотели или ехать за границу в семью с одним ребенком, пусть двумя; или оставаться в Лондоне. Маленький городок и четверо детей плюс ожидаемый пятый отпугивали их.

Вместо этого помогать Дороти приехала кузина Фредерика по имени Элис — вдова, придавленная несчастьями. Элис была шустрая, суетливая и нервная, как маленький седой терьер. У нее было трое взрослых детей и внуки, но она объяснила, что не хочет быть им обузой, и Дороти отпускала по этому поводу колючие реплики, которые Гарриет воспринимала как обвинения в свой адрес. Дороти не радовала перспектива делить влияние с другой женщиной ее возраста, но тут уж ничего не поделаешь. Они видели, что Гарриет ни за что не может как следует взяться.

Та снова побывала у доктора Бретта, потому что не могла ни заснуть, ни расслабиться из-за активности плода, который как будто старался разорвать ей живот и выбраться на свет.

— Только посмотрите на это, — сказала Гарриет; живот у нее вспучился, заволновался и опал. — Пять месяцев.

Доктор провел обычный осмотр и сказал:

— Плод великоват для пяти месяцев, но в пределах нормы.

— У вас когда-нибудь были подобные случаи?

Вопрос Гарриет прозвучал резко и повелительно, и доктор взглянул на нее с тревогой.

— Определенно, я видел энергичных младенцев, — ответил он сухо, но Гарриет настаивала:

— На пятом месяце? Вот таких? — И он ушел от ответа — извернулся, как это восприняла Гарриет.

— Я дам вам успокоительное, — сказал он.

Для нее. Но сама Гарриет хотела этим хоть как-то успокоить ребенка.

Теперь, не решаясь обратиться к доктору Бретту, она выпрашивала транквилизаторы у друзей и сестер. Дэвиду она не говорила, сколько пьет таблеток, и это было впервые, когда она что-то скрывала от мужа. Примерно час после приема зародыш вел себя тихо, Гарриет получала отдых от непрерывных ударов и толчков. Они были такими яростными, что Гарриет кричала от боли. По ночам Дэвид слышал, как она стонет или хнычет, но больше не вызывался утешать, потому что теперь его объятия, казалось, не приносили Гарриет никакого облегчения.

— Господи! — восклицала она, или мычала, или стонала в голос, потом вдруг садилась или вскакивала с постели и бросалась вон из комнаты, скрючившись, убегая от своей боли.

Дэвид больше не клал ей ладонь на живот, как прежде, по-дружески, потому что не мог справиться с тем, что он там чувствовал. Просто невозможно, чтобы это крошечное существо выказывало такую пугающую мощь, но это было так. И что бы ни говорил Дэвид, его слова не доходили до Гарриет, которая, казалось, была не в себе: отдалилась от него в своей битве с плодом, в которой Дэвид ничем не мог ее поддержать.

Он просыпался и видел, как Гарриет в темноте меряет комнату шагами час за часом. Наконец она ложилась, затихала, но тут же, вскрикнув, поднималась и, зная, что муж не спит, спускалась в большую комнату, где можно было вышагивать туда-сюда, стонать, браниться и плакать без свидетелей.

Приближались пасхальные каникулы, и, когда Дороти и Элис заговорили о подготовке дома, Гарриет сказала:

— Никого не будет. Тут никого не будет.

— Но все собираются, — сказала Дороти.

— Мы справимся, — сказала Элис.

— Нет, — сказала Гарриет.

Вопли и протесты детей не смягчили Гарриет. К еще большему неудовольствию Дороти. Ведь здесь она и Элис — две умелые работницы, которые делают все, что надо, а от Гарриет требовалась самая малость…

— Ты точно не хочешь гостей? — спросил Дэвид, которого дети умоляли переубедить мать.

— Ах, поступайте, как хотите, — ответила Гарриет.

Но когда пришла Пасха, Гарриет оказалась права: получилось неудачно. Когда она напряженно-прямо сидела за столом, собираясь с силами перед новым ударом или тычком, ее натянутое, отсутствующее лицо пресекало разговоры, омрачало веселье, убивало настроение.

— Кто там у тебя? — спрашивал Уильям дурашливо, однако настороженно. — Борец?

— Одному богу ведомо, — отвечала Гарриет: с болью, не шутя. — Как я смогу дожить до июля? — спрашивала она тихим напуганным голосом. — Я не доживу! Я просто не вытерплю!

Все кругом — и Дэвид — считали, что Гарриет просто слишком измучена, оттого что этот ребенок так быстро развивается. Ее нужно баловать. Одинокая в своем страдании — она знала, это так надо, и не винила родных в том, что они не признают того, что постепенно пришлось осознать ей, — Гарриет сделалась молчаливой, мрачной, подозрительной ко всем и к их мнению о ней. Единственное, что помогало, — движение.

Когда доза успокоительного на час усмиряла врага — так она теперь думала о свирепом существе в своем чреве, — Гарриет выжимала из этого часа все, что можно: спала, сгребая сон охапками, цеплялась за него, пила его, пока не выпрыгнет из кровати, проснувшись от спазма или толчка, которые сразу вызывали тошноту. Она прибиралась на кухне, в гостиной, на лестнице, мыла окна, протирала шкафы, ее тело изо всех сил отвергало боль. Она настояла, чтобы Дороти и Элис позволили ей работать, и, когда они говорили, что нет нужды по-новой скоблить кухню, Гарриет отвечала:

— Для кухни нет, а для меня есть.

До завтрака она успевала поработать три-четыре часа и выглядела очумелой. Она отвозила Дэвида на станцию и двух старших детей в школу, потом где-нибудь оставляла машину и пускалась бродить. Почти бежала по улицам, едва замечая, что творится вокруг, час за часом, пока не осознавала, что люди на нее смотрят. Тогда она недалеко отъезжала от города и там шагала по дорожкам и тропам, быстро, время от времени переходя на бег. Люди в проезжающих машинах удивленно оглядывались на бегущую одержимую женщину, бледную, с открытым ртом и развевающимися волосами, запыхавшуюся, сцепившую руки на груди. Если останавливались предложить помощь, она качала головой и спешила дальше.

Время шло. Оно проходило, хотя у Гарриет теперь был свой отсчет, не такой, как у людей вокруг, но и не тот, что бывает у беременных, когда время течет медленно, а свой календарь роста спрятавшегося в ней существа. Время Гарриет равнялось терпению, оно состояло из боли. Ее мозг населили призраки и химеры. Она думала: «Когда ученые ставят опыты, скрещивая разные виды животных, тогда, наверное, бедные матери чувствуют себя так же». И воображала несчастных жалких ублюдков, ужасающе реальных для нее: помесь дога или борзой с маленьким спаниелем; льва и собаки; огромной лошади-тяжеловоза и ослика; тигра и козы. Иногда ей казалось, что ее нежную плоть изнутри терзают копыта, а иногда — когти.

Вечером она забирала детей из школы, потом встречала Дэвида на станции. Пока ели ужин, она бродила по кухне, а отправив детей смотреть телевизор, поднималась на третий этаж, где вышагивала взад-вперед по коридору.

Домашние слышали ее тяжелые поспешные шаги наверху и старались не смотреть друг на друга.

Время шло. Оно проходило. Седьмой месяц был легче — благодаря тому количеству транквилизаторов, которое она выпивала. Страшась того расстояния, которое возникло между нею и мужем, между нею и детьми, матерью, Элис, Гарриет каждый день ставила себе только одну задачу: казаться нормальной в часы между четырьмя, когда заканчивались уроки у Хелен и Люка, и восемью-девятью, когда дети ложились спать.Транквилизаторы как будто не очень действовали на Гарриет: ей хотелось, чтобы они, не трогая ее самое, доставались ребенку, плоду — существу, которое срослось с ней в борьбе за выживание. И в эти часы оно оставалось спокойным, а если подавало признаки пробуждения и готовилось продолжить бой, Гарриет глотала еще дозу.

А всем так не терпелось принять ее обратно в семью: нормальную, обычную Гарриет; дома не замечали ее напряженности и измождения — потому что она сама так хотела.

Дэвид обнимал ее и спрашивал:

— Как ты, Гарриет, ничего?

Еще два месяца.

— Да-да, ничего. Правда.

А существу, скорчившемуся в ее утробе, она мысленно говорила: «А ты затихни, не то я приму еще таблетку». Ей казалось, что оно слушает и понимает ее.

Рекомендуем обратить внимание