Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

 Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 Захаживайте в гости:

 www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

русская литература

icon Кысь

book_big

Издательство, серия:  АСТ,   Редакция Елены Шубиной 

Жанр:  русская литература 

Год рождения: 2000  (1986 - 2000)

Год издания: 2015 

Язык текста: русский

Страна автора: Россия

Мы посчитали страницы: 384

Тип обложки: Мягкая обложка

Измеряли линейкой: 206x132x30 мм

Наш курьер утверждает: 370 граммов

Тираж: 5000 экземпляров

ISBN: 978-5-17-086708-0

19 руб.

buy заказать к 6/12 »

Заказывайте, и появится в Студии 6 декабря :))

Роман «Кысь» — постапокалиптическая антиутопия о мутирующей после ядерного взрыва России. Страна, согласно роману, полностью деградировала: язык почти утрачен, мегаполисы превращены в убогие деревни, а люди живут по правилам игры в кошки-мышки, подчиняясь животным инстинктам.

«Чтобы читатель тотчас же, ещё не начавши читать новый роман Татьяны Толстой, понял, что он имеет дело с энциклопедией русской жизни, не надо ждать милостей от очередного неистового Виссариона. Уже сами названия глав — а названы они буквами русской дореволюционной азбуки, последовательно от аза до ижицы — самым лапидарным образом обозначают претензию на энциклопедическую всеохватность... Это вязкий олигофренический мир, окрашенный серым мышиным цветом. В этом мире и питаются-то почти что исключительно мышами. В этом мире обитают люди, чей возраст застопорился на точке Взрыва, так и живут — кому триста лет, кому четыреста. Кто-то что-то помнит, а кто-то — ничего... Мутанты. В этом мире есть свой верховный жрец-демиург — Фёдор Кузьмич — автор всего, погребенного Взрывом, — от стихотворения «Горные вершины» до картины «Не ждали». В этом мире есть и свой Прометей, умеющий добывать огонь прямо изо рта. Много чего там есть. Найдем и множество историко-политических аллюзий, но этого-то добра хватает и без Татьяны Толстой. А что такое, собственно, Кысь? Что это заветное, звучащее по-финно-угоро-коми-пермяцки словечко может значить? А ничего. То, чего вроде бы и нету вовсе. А вроде бы и есть. Кысь, одним словом, дальняя родственница Недотыкомки. Какие бы события ни происходили в романе, каких бы персонажей — один причудливей другого — ни напридумывала изобретательная сочинительница, главным здесь, как ни крути, получается язык. С одной стороны книга явно задумана как чтение массовое, чтобы не сказать, народное. И кажется, что в некоторое противоречие с этой вполне похвальной задачей входит явно гурманский, слишком филологически смачный язык повествования. Письмо действительно чрезвычайно плотное, подчас не без вязкости. Из строк романа, исполненного в той постремизовской манере, которая раньше называлась «сказовой», время от времени выглядывают и прочие Толстые — от известного Татьяниного деда, автора «Буратино», до не менее известного автора «Филиппка». Как можно не заметить и не взять в цитатный фонд такой очаровательной сентенции, как такая, например: «Богатые — они потому богатыми называются, что богато живут»? Разве не прелесть?»

Лев Рубинштейн

 В 2001 году роман был удостоен премии «Триумф».

 


Отрывок из книги:

«Бенедикт натянул валенки, потопал ногами, чтобы ладно пришлось, проверил печную вьюшку, хлебные крошки смахнул на пол — для мышей, окно заткнул тряпицей, чтоб не выстудило, вышел на крыльцо и потянул носом морозный чистый воздух. Эх, и хорошо же! Ночная вьюга улеглась, снега лежат белые и важные, небо синеет, высоченные клели стоят — не шелохнутся. Только чёрные зайцы с верхушки на верхушку перепархивают. Бенедикт постоял, задрав кверху русую бороду, сощурился, поглядывая на зайцев. Сбить бы парочку — на новую шапку, да камня нету.

И мясца поесть бы неплохо. А то все мыши да мыши — приелись уже.

Если мясо чёрного зайца как следует вымочить, да проварить в семи водах, да на недельку-другую на солнышко выставить, да упарить в печи, — оно, глядишь, и не ядовитое.

Понятно, если самочка попадётся. Потому как самец, его вари, не вари, — он всё такой же. Раньше-то не знали, ели и самцов с голодухи. А теперь дознались: кто их поест, — у того на всю жизнь в грудях хрипы и булькотня. И ноги сохнут. И ещё волос из ушей прёт: чёрный, толстый, и дух от него нехороший.

Бенедикт вздохнул: на работу пора; запахнул зипун, заложил дверь избы деревянным брусом и ещё палкой подоткнул. Красть в избе нечего, но уж так он привык. И матушка, покойница, всегда так делала. В старину, до Взрыва, — рассказывала, — все двери-то свои запирали. От матушки и соседи этому обучились, оно и пошло. Теперь вся их слобода запирала двери палками. Может, это своеволие, конечно.

На семи холмах раскинулся городок Фёдор-Кузьмичск, родная сторонка, и шёл Бенедикт, поскрипывая свежим снежком, радуясь февральскому солнышку, любуясь знакомыми улочками. Там и сям — чёрные избы вереницами, — за высокими тынами, за тесовыми воротами; на кольях каменные горшки сохнут, или жбаны деревянные; у кого терем повыше, у того и жбаны поздоровей, а иной целую бочку на кол напялит, в глаза тычет: богато живу, голубчики! Такой на работу не пешедралом трюхает, а норовит в санях проехаться, кнутом помахивает; а в сани перерожденец запряжён, бежит, валенками топочет, сам бледный, взмыленный, язык наружу. Домчит до рабочей избы и встанет как вкопанный, на все четыре ноги, только мохнатые бока ходуном ходят: хы-хы, хы-хы.

А глазами так и ворочает, так и ворочает. И зубы скалит. И озирается...

Ай, ну их к лешему, перерожденцев этих, лучше от них подальше. Страшные они, и не поймёшь, то ли они люди, то ли нет: лицо вроде как у человека, туловище шерстью покрыто, и на четвереньках бегают. И на каждой ноге по валенку. Они, говорят, ещё до Взрыва жили, перерожденцы-то. А всё может быть.

Морозец нынче, изо рта парок пыхает, и борода вся заиндевевши. А всё равно благодать! Избы стоят крепкие, чёрные, вдоль заборов — высокие сугробы, и к каждым-то воротам тропочка протоптана. Холмы плавно сбегают вниз и плавно подымаются, белые, волнистые; по заснеженным скатам скользят сани, за санями — синие тени, и снег хрустит всеми цветами, а за холмами солнышко встаёт и тоже играет радужным светом в синем небе. Прищуришься — от солнышка лучи идут кругалями, поддашь валенком пушистый снег — он и заискрится, словно спелые огнецы затрепетали.

Бенедикт подумал об огнецах, вспомнил матушку и вздохнул: вот из-за тех огнецов и преставилась, сердешная. Ложными оказались.

На семи холмах лежит городок Федор-Кузьмичск, а вокруг городка — поля необозримые, земли неведомые. На севере — дремучие леса, бурелом, ветви переплелись и пройти не пускают, колючие кусты за порты цепляют, сучья шапку с головы рвут. В тех лесах, старые люди сказывают, живёт кысь. Сидит она на тёмных ветвях и кричит так дико и жалобно: кы-ысь! кы-ысь! — а видеть её никто не может. Пойдёт человек так вот в лес, а она ему на шею-то сзади: хоп! и хребтину зубами: хрусь! — а когтем главную-то жилочку нащупает и перервёт, и весь разум из человека и выйдет. Вернется такой назад, а он уж не тот, и глаза не те, и идет не разбирая дороги, как бывает, к примеру, когда люди ходят во сне под луной, вытянувши руки, и пальцами шевелят: сами спят, а сами ходят. Поймают его и ведут в избу, а иной раз для смеху поставят ему миску пустую, ложку в руку вторнут: ешь; он будто и ест, из пустой-то миски, и зачерпывает, и в рот несёт, и жуёт, а после словно хлебом посудину обтирает, а хлеба-то в руке и нет; ну, родня, ясно, со смеху давится. Такой сам ничего делать не может, даже оправиться не умеет: каждый раз ему заново показывай. Ну, если жене или там матери его жалко, она его с собой в поганый чулан водит; а ежели за ним приглядеть некому, то он, считай, не жилец: как пузырь лопнет, так он и помирает.

Вот чего кысь-то делает.»

Рекомендуем обратить внимание