Сегодня с вами работает:

книжная фея Катя

Консультант Катя
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

facebook twitter vkontakte livejournal Instagram

www.vilka.by:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Сон Гоголя:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / французская литература

icon Кондотьер

Le Condottière

book_big

Издательство, серия:  Издательство Ивана Лимбаха 

Жанр:  ПРОЗА,   французская литература 

Год рождения: 1960 

Год издания: 2014 

Язык текста: русский

Язык оригинала: французский

Страна автора: Франция

Переводчики:  Кислов Валерий 

Мы посчитали страницы: 208

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Измеряли линейкой: 185x112x12 мм

Наш курьер утверждает: 198 граммов

Тираж: 2000 экземпляров

ISBN: 978-5-89059-203-3

16 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

«Кондотьер» — юношеское произведение, резкое и поразительное, а из «этого» действительно получились шедевры, ведь он насыщен радиацией будущей великой прозы. Вчитываться в повествовательную материю, одновременно грубую и причудливую, непроницаемо плотную и вдруг внезапно озаряемую. С удовольствием и азартом следить, словно в хорошем детективе, за тем, как сперва намечаются, потом обретают форму, чтобы исчезнуть, отдельные повествовательные ходы.

Клод Бюржелен
 

Жорж Перек – прозаик, документалист, кинорежиссёр, лукавый философ,  один из самых ярких писателей ХХ века. В родной Франции его считают национальной гордостью и приравнивают к  Франсуа Рабле, Гюставу Флоберу и Марселю Прусту, но при этом относят к писателям «нетипичным», с трудом поддающимся какому-либо определению.

Авторский «почерк» Перека – это уникальное явление не только для французской, но и для мировой литературы. Тонкая и виртуозная игра со словами, оригинальность и изобретательность приёмов складываются в особый, легко узнаваемый стиль.

Роман «Кондотьер», написанный в 1960 году, долгое время считался утраченным и был впервые издан через 30 лет после смерти автора. Это произошло, потому что в 1966-м, переезжая, Жорж Перек сложил в один чемодан свои юношеские произведения, а в другой - ненужные бумаги. И, как в плохой комедии, выбросил «неправильный» чемодан - тот, в котором лежали рукописи «Кондотьера». Об утрате своего «первого завершенного романа» - создававшегося долго и трудно, не понятого редакторами-современниками, но ставшего важной ступенью к «тому самому Переку» - классик жалел всю жизнь. Машинописные копии «Кондотьера» нашлись только в начале 90-х, когда Давид Беллос, готовя фундаментальную биографию Перека, принялся собирать свидетельства всех его друзей, знакомых, коллег и обнаружил машинописные копии многих неопубликованных произведений (некоторые хранились в Югославии), в том числе «Кондотьера»: один экземпляр почти четверть века пролежал у бывшего корреспондента «Юманите» Алена Герена, тот всё как-то забывал вернуть его автору; второй — у одного приятеля со времён журнала «La Ligne générale».

Это маленький, но чрезвычайно ёмкий роман, оглядывающийся назад, к Уайльду и Золя, и вглядывающийся вперед -  в постмодернизм. «Кондотьер» - о том, можно ли найти своё лицо, выдумывая и копируя чужие, и чем чреваты такие изыскания. О том, что роднит и различает воина-наёмника эпохи Возрождения и плута-художника середины ХХ века.  О том,  в какие отношения вступают человек на холсте и человек перед холстом. И в каком-то мистико-литературном смысле - о том, кем пытался стать молодой прозаик Жорж Перек. И стал.

Фрагмент романа

С резким креном, на всех парусах — как если бы качнуло весь мир или, по крайней мере, тошнотворный мирок комнаты — вновь выплывала лаборатория, огромная пустая мастерская, эдакая тюремная камера, целый микрокосм; четвертованные, препарированные и одно за другим распятые противоречия находили отражение на высоких гладких стенах, в роковых язвительных репродукциях Кондотьера. Этим размноженным ликам, символизирующим мастерство и торжество, плохо соответствовало то, что стояло на специальном мольберте, оберегаемое тремя слоями ткани, тряпками и металлическими уголками, под перекрёстным светом шести точно установ­ленных ламп. Незавершённое панно, грядущий крах: не отвоёванная цельность, мировое владычество, вечная непоколебимость, а нечто застывшее, будто замершее при ударе молнии и в проблеске сознания ясно увидевшее себя: смертельный страх перед слепой силой, горечь от проявления жестокой власти, неуверенность. Как если бы четырьмя веками раньше, открыто пренебрегая очевидными законами истории, Антонелло да Мессина вдруг ощутил желание выразить, в их несовершенной полноте, все муки сознания. Абсурдные и жалкие — ибо выраженные именно в той технике, которую должна была бы отличать недвусмысленная уверенность, — все противоречия мира, казалось, сошлись в этом зеркальном лике. И уже не военачальник — минуя художника — взирал на мир с предельной иронией, безжалостностью и невозмутимостью совершенно ясного сознания; уже не художник — минуя модель — сосредотачивал и мгновенно упорядочивал всю разумную и вечную силу Возрождения; это фальсификатор, ведя двойную, тройную, четверную игру, копировал свою копию, превосходил свою копию и, глядя сквозь модель, кроме личного умения и личной амбиции, обнаруживал лишь мутный экивок собственного взгляда. Невозму­тимость уступила место растерянности, спокойная напряженность мускулов превратилась в гримасу, уверенный взор стал нарочито вызывающим, а губы — мстительно сжатыми. Отныне даже самая мелкая деталь не имела никакого отношения к тому неподражаемому вознесению; она была лишь хрупким эфемерным результатом проявленной воли, натянутой как струна, готовая вот-вот оборваться и свернуться в зависимости от последствий и уже перетирающаяся по мере того, как из общего впечатления завершённости вновь проявлялись — во всей своей силе и двусмысленности — признаки искажения, которые по­очередно опровергали мнимую адекватность целого. И художник единым взглядом уже не охватывал мир и себя самого; в беспокойном, едва сдерживаемом хождении из угла в угол ощущалась условность мистификации, увёртливость грубого подлога; художник был всего лишь мелким бесом, подвергающим истину сомнению, неумелым демиургом столь хрупкой композиции, что едва она выбивалась из хаоса, как сразу же в него обратно проваливалась всем нечеловеческим грузом вынесенных поражений, полуосознанных заблуждений, нарушенных и выстраданных ограничений. Тщательно расставленные осветительные приборы, импозантно развёрнутый арсенал средств — гипсы и клей для gesso duro , плошки для разведения красок, разные травы и глины, шпатели и щётки, тряпки, эскизные картоны и холсты, грифельные, угольные и пастельные карандаши, грунты, масла, лаки, козырьки и лупы, подпорки и подставки, — всё это указывало лишь на тщетность затеи. Картина лучилась кощунственным потворством и самолюбованием. Покинутая мастерская стала местом полного краха.


— Стретен, я пропал. Я уже ничего не соображаю. Всё загублено. Мне кажется, я всё потерял, всё развалил, у меня ничего не осталось. Я не понимаю, что хотел делать, не понимаю, что делаю сейчас. Как будто всё произошло слишком быстро, куда быстрее, чем у меня в голове, как будто у меня не было времени ни на что, как будто всё произошло в обход меня. Понимаешь?

— А чего ты хотел? Чего добивался?

— Не знаю… Порвать… Порвать разом. Всё разрушить. Не оставить ничего из того, что я делал…

— Так ты это и сделал…

Рекомендуем обратить внимание

Комментарии