Сегодня с вами работает:

книжная фея Катя

Консультант Катя
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

facebook twitter vkontakte livejournal Instagram

www.vilka.by:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Сон Гоголя:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / немецкая литература / New

icon Кольца Сатурна: Английское паломничество

Die Ringe des Saturn. Eine englische Wallfahrt

book_big

Издательство, серия:  Новое издательство 

Жанр:  ПРОЗА,   немецкая литература,   New 

Год рождения: 1995 

Год издания: 2016 

Язык текста: русский

Язык оригинала: немецкий

Страна автора: Германия

Мы посчитали страницы: 312

Тип обложки: Мягкий переплет (крепление скрепкой или клеем)

Измеряли линейкой: 214x144x25 мм

Наш курьер утверждает: 406 граммов

ISBN: 978-5-98379-202-9

20.50 руб.

buy заказать к 19/05 »

Заказывайте, и появится в Студии 19 мая :))

В «Новом издательстве» вышли «Кольца Сатурна» — одна из важнейших книг «подземного классика» мировой литературы Винфрида Георга Зебальда, которую он написал раньше уже выпущенных на русском «Аустерлица» и «Естественной истории катастроф».

В 2011 английский фотохудожник и кинорежиссёр, автор фильмов о Joy Division и Radiohead Грант Джи снял полнометражный документальный «психогеографический» фильм Patience: After Sebald по следам пешего путешествия Зебальда по Саффолку (ставшего основой книги «Кольца Сатурна»).

 

Patience (After Sebald)

  

 

«Назвать долгожданную книгу Зебальда — третью опубликованную по-русски (после «Аустерлица» и сборника эссе «Естественная история разрушения») «романом» или, тем более, «историческим романом» будет некоторым насилием над материалом — лучше подойдёт некомпактное, однако относительно точное определение «роман-эссе о настоящем и прошлом». Как обычно у Зебальда, балансирующие на тонкой грани художественности и документальности (эффект усугубляется включёнными в текст фотографиями, связанными с ним иногда по касательной, а иногда напрямую), «Кольца Сатурна» растянуты одновременно и во времени, и в пространстве, но во времени вёе же в большей степени.

 

Кольца Сатурна: Английское паломничество. Die Ringe des Saturn. Eine englische Wallfahrt  Винфрид Георг Зебальд. Winfried Georg Maximilian Sebald W. G. Sebald. 978-5-98379-202-9 Новое издательство. Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя (vilka.by)

Кольца Сатурна: Английское паломничество. Die Ringe des Saturn. Eine englische Wallfahrt  Винфрид Георг Зебальд. Winfried Georg Maximilian Sebald W. G. Sebald. 978-5-98379-202-9 Новое издательство. Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя (vilka.by)

Главный герой, очень похожий на автора, но не тождественный ему, отправляется в бесцельное странствие по графству Суррей — одному из наиболее пострадавших от кризиса и потому наиболее пустынных в Англии. Параллельно с физическим перемещением, он перемещается и в ментальном пространстве — отталкиваясь от примет пейзажа, его мысль легко скользит в прошлое, натыкается там на разнообразные объекты и, подобно бильярдному шару, многократно меняет направление, иногда уходя ещё глубже в толщу времени, а иногда вновь возвращаясь на поверхность — в настоящее.

Антиквар Томас Браун и удивительные скитания его черепа, потом почти сразу — живописное старинное поместье Лоустон, а оттуда стремительно, как в аквапарке, во вторую мировую войну — в неизменно болезненную для Зебальда тему уничтожения немецких городов британской авиацией. Рыбаки на пустынном галечном пляже запускают в мозгу рассказчика сюжет, связанный с ловлей сельди в XIX веке, в золотые времена её изобилия, а оттуда мысль мигрирует к истории местного чудака, мистера Лестрейнджа, расхаживавшего в послевоенные годы в канареечного цвета пиджаке и требовавшего от своей экономки единственной услуги — абсолютного молчания. Странный образ, явившийся герою на берегу, — не то тень, не то морское чудище, неожиданно отсылает его к Борхесу, а оттуда — к Джозефу Конраду. Личность рассказчика таким образом становится точкой пересечения двух пространств — воображаемого, внутреннего, и внешнего, видимого глазом, так что читателю остаётся лишь, замерев от восторга, ожидать нового смещения ракурса и нового пируэта в одном из них, или сразу в обоих.

 

Кольца Сатурна: Английское паломничество. Die Ringe des Saturn. Eine englische Wallfahrt  Винфрид Георг Зебальд. Winfried Georg Maximilian Sebald W. G. Sebald. 978-5-98379-202-9 Новое издательство. Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя (vilka.by)

Кольца Сатурна: Английское паломничество. Die Ringe des Saturn. Eine englische Wallfahrt  Винфрид Георг Зебальд. Winfried Georg Maximilian Sebald W. G. Sebald. 978-5-98379-202-9 Новое издательство. Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя (vilka.by)

Лишённый абзацев, уснащённый странными фотографиями и выстроенный — наверное, кто-то должен сказать это вслух — по законам «потока сознания», текст «Колец Сатурна» кажется на первый взгляд исключительно недружелюбным по отношению к читателю. Однако — и в этом, собственно, состоит уникальность и величие Зебальда — трудно представить себе чтение более захватывающее и исключающее любую мысль о дезертирстве. То, что в пересказе выглядит стохастическими интеллектуальными метаниями, на практике оказывается практически триллером: наблюдать за идеально чётким, выверенным и, как кажется, единственно возможным движением авторской мысли стократ интереснее, чем за самым напряжённым движением сюжета. Словом, все, кто ждал «Колец Сатурна» больше года, с того самого момента, как впервые стало известно о готовящемся переводе, ждали не зря — великая книга и золотой стандарт читательского наслаждения».

из книжного обзора Галины Юзефович, Meduza

 

 

Кольца Сатурна: Английское паломничество. Die Ringe des Saturn. Eine englische Wallfahrt  Винфрид Георг Зебальд. Winfried Georg Maximilian Sebald W. G. Sebald. 978-5-98379-202-9 Новое издательство. Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя (vilka.by)

 

 

Фрагмент из книги:

В августе 1992 года, когда спáла летняя жара, я отправился в пешее путешествие по графству Суффолк, надеясь избавиться от охватившего меня (после окончания довольно большой работы) чувства пустоты. Эта надежда в какой-то степени осуществилась, целыми днями я шагал вдоль берега моря мимо почти безлюдных селений, испытывая странное чувство раскрепощённости. Однако, с другой стороны, теперь мне кажется оправданным старинное суеверие, согласно которому под знаком Сириуса в нас застревают определённые болезни души и тела. Во всяком случае, потом меня томили воспоминания — не только о блаженной свободе перемещения, но и об ужасе, внезапно парализовавшем меня даже в этой отдалённой местности на востоке Англии при виде следов разрушения, ведущих далеко в прошлое. Быть может, поэтому ровно через год после начала путешествия меня в состоянии почти полной неподвижности отправили в больницу Нориджа, главного города графства Норфолк, и там я, по крайней мере мысленно, начал эти записи. Я ещё хорошо помню, как очнулся в палате на девятом этаже больницы и как вдруг представил себе просторы Суффолка, где бродил прошлым летом, сжатыми в одну-единственную слепую и глухую точку. И в самом деле: с моей больничной койки весь мир представал в виде бесцветного кусочка неба в раме окна.

 

Кольца Сатурна: Английское паломничество. Die Ringe des Saturn. Eine englische Wallfahrt  Винфрид Георг Зебальд. Winfried Georg Maximilian Sebald W. G. Sebald. 978-5-98379-202-9 Новое издательство. Беларусь. Минск. Книжный Сон Гоголя (vilka.by)

 

Весь день во мне поднималось желание выглянуть из окна больницы, непонятно зачем затянутого чёрной сеткой, я так боялся, что реальность исчезла навсегда, что мне хотелось убедиться в её существовании; с наступлением сумерек это желание стало таким сильным, что я сумел каким-то образом, то на животе, то боком, преодолевая боль, перевалиться через край кровати на пол, на четвереньках добраться до стены и, с трудом ухватившись за подоконник, подтянуться до оконного стекла. Потом я стоял у окна в судорожной позе существа, которое впервые поднялось с земли, и передо мной возникла сцена с бедным Грегором. Я прямо видел, как он, цепляясь дрожащими лапками за подлокотник кресла, всматривается из своего кабинета в смутное воспоминание о, так сказать, освобождении, которое прежде сводилось для него к возможности выглянуть из окна. Глядя заплаканными глазами на тихую Шарлоттенштрассе, где он много лет прожил со своими близкими, Грегор не узнавал её, принимая за серую пустыню, — в точности так и я не узнавал знакомого города, он тянулся от больничных дворов до самого горизонта, но казался мне совершенно чужим. Я не мог себе представить, что где-то там, среди нагромождения стен, что-то ещё шевелится; казалось, я смотрю с утёса на расстилающееся внизу каменное море или галечную россыпь, из которой, как огромные валуны, выпирают мрачные массы гаражей. В тот блеклый вечерний час в округе не было видно прохожих, кроме какой-то медсестры, которая как раз пересекала унылый сквер перед воротами, направляясь на ночное дежурство. Карета скорой помощи с мигалкой, медленно огибая многочисленные углы, двигалась из центра по направлению к своей станции. Сирены я не слышал. Я находился на такой высоте, что был окружён почти полным, так сказать, искусственным безмолвием. Слышен был лишь слабый звук воздушного потока, проносившегося над землей, а когда этот шорох затихал, оживал почти постоянный шум в собственных ушах.

Сегодня прошло больше года с тех пор, как меня выписали из больницы, и я начинаю переписывать набело свои заметки, против воли думая о том, что год назад, когда я глядел с девятого этажа на погружавшийся в сумерки город, Майкл Паркинсон был ещё жив, сидел в своём узком доме на Портерсфилд-роуд и, по всей вероятности, готовился к семинару или корпел над монографией о Рамю, который уже много лет занимал его мысли. Майклу было под пятьдесят, он был старый холостяк и один из самых безобидных людей, с которыми мне довелось встречаться. Он не ведал своекорыстия, и ничто не заботило его больше, чем исполнение долга, хотя это давалось ему всё труднее из-за сложившейся с некоторого времени обстановки. Но больше, чем всё прочее, его отличала непритязательность, о которой кое-кто говорил, что она граничит с чудачеством. В наше время, когда большинство людей для поддержания своего статуса вынуждены делать постоянные приобретения, Майкл практически никогда не ходил за покупками. Из года в год, сколько я его помню, он носил попеременно либо синюю, либо ржаво-коричневую куртку, а когда обтрёпывались рукава или протирались локти, сам брал иголку и нитку и ставил кожаную заплату. Даже воротники на своих рубашках он, кажется, лицевал сам. На летних каникулах Майкл регулярно отправлялся в долгие путешествия, связанные с его исследованиями Рамю: пересекал пешком швейцарские кантоны Вале и Во, иногда Юру или Севенны. Часто, вернувшись из такого путешествия или услышав, как я восторгаюсь его серьёзным отношением к работе, он, казалось, бывал горд и счастлив, при всей своей (в наше время почти непредставимой) скромности. Но в прошлом мае вдруг прошёл слух, что Майкла, которого несколько дней никто не видел, нашли в постели мёртвым. Он лежал на боку, уже остывший, с лицом, покрытым странными красными пятнами. Судебное расследование пришло к выводу «that he had died of unknown causes»; к этому резюме я сам приписал: «in the dark and deep part of the night». Каждый из нас, услышав о внезапной кончине Майкла Паркинсона, содрогнулся от ужаса, но, видимо, хуже всех перенесла эту весть Джанин Розалинд Дейкинз, одинокая старая дева, доцент с кафедры романистики; можно даже сказать, что потеря Майкла, с которым её связывало что-то вроде детской дружбы, так её травмировала, что спустя несколько недель она сама слегла от болезни, в кратчайшее время разрушившей ее организм. Джанин Дейкинз жила в переулочке рядом с больницей. Как и Майкл, она получила образование в Оксфорде и всю жизнь занималась французским романом XIX века, её исследования, в чём-то даже приватные, свободные от какого бы то ни было интеллектуального тщеславия, всегда исходили из какой-нибудь таинственной подробности и никогда — из общеизвестных фактов. Особенно это касалось весьма высоко ею ценимого Гюстава Флобера, из чьей переписки, насчитывающей тысячи страниц, она при случае цитировала длинные пассажи, каждый раз заново приводившие меня в изумление. Излагая свои мысли, она подчас впадала в восторженное состояние, вызывавшее у меня чуть ли не озабоченность; впрочем, движимая огромным личным интересом, она пыталась понять причину писательских угрызений Флобера, его страха перед фальшью, говорила, что этот страх неделями приковывал его к дивану: он опасался, что никогда больше не сможет перенести на бумагу даже полстроки, не подвергая себя самой мучительной компрометации. В такие моменты, говорила Джанин, ему казалось невозможным любое будущее писательство, более того, всё написанное прежде представлялось ему сплошной ложью, чередой самых непростительных ошибок, последствия которых нельзя предугадать. Джанин утверждала, что муки Флобера объясняются заметным для него, постоянно прогрессирующим и, как он думал, уже охватившим его мозг отупением. Как-то он сказал, что это похоже на погружение в песок. Вероятно, поэтому, полагала Джанин, во всех произведениях Флобера придаётся такое значение песку. Песок завоёвывает всё. Снова и снова, говорила Джанин, в ночных и дневных грёзах Флобера беснуются песчаные бури, они собираются над сухими равнинами африканского континента, движутся на север, пересекают Средиземное море и Иберийский полуостров, оседают в виде пепла над садом Тюильри, над предместьем Руана или городком в Нормандии, проникают в малейшие щели и зазоры. В одной песчинке на подоле зимнего плаща Эммы Бовари, говорила Джанин, Флобер видел целую Сахару, и каждая пылинка весила для него не меньше, чем Атласские горы. Часто вечерами я беседовал с Джанин о мировоззрении Флобера, разговоры происходили в её кабинете, заваленном таким количеством конспектов, писем и всевозможных печатных изданий, что бумажный потоп грозил погрести вас под собой. На письменном столе (то ли в исходной, то ли в центральной точке мистического размножения бумаг) со временем возник настоящий бумажный ландшафт с горами и долинами, по краям стола ландшафт срывался вниз, подобно леднику, достигшему моря, и образовывал на полу пласты, незаметно перемещавшиеся к середине комнаты. Уже много лет назад бумажные массы, громоздившиеся на письменном столе, вынудили Джанин отступить за другие столы. Эти столы, где шли аналогичные процессы, представляли собой, так сказать, более поздние периоды в развитии бумажного универсума Джанин. Уже давно под многочисленными наслоениями бумаги исчез ковёр, а бумага, скопившаяся на полу, растеклась вширь и снова начала взбираться на стены, покрытые до дверной притолоки разрозненными листками и документами, иногда это была страничка, приколотая за уголок единственной кнопкой, а иногда целые пачки скреплённых листов и документов. Да и на книжных полках, где только было можно, лежали стопы бумаги, и вся эта бумага в час сумерек стягивала к себе отблески закатного света. Как снег на полях, подумалось мне однажды, под чернильным ночным небом. Последним рабочим местом Джанин было кресло, выдвинутое более-менее на середину её кабинета. Проходя мимо всегда открытой двери, я видел её склонившейся над бюваром, который она держала на коленях, или откинувшейся на спинку кресла и погружённой в раздумья. Как-то я сказал ей, что она среди своих бумаг напоминает мне ангела «Меланхолии», которого Дюрер изобразил неподвижно застывшим под орудиями разрушения, а она возразила, что кажущийся беспорядок в её вещах в действительности как бы совершенный или всё же стремящийся к совершенству порядок. И в самом деле, она обычно сразу же находила всё, что разыскивала в своих бумагах или в своей памяти.

Перевод с немецкого Эллы Венгеровой

Рекомендуем обратить внимание

Комментарии