Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

www.vilka.by: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон Гоголя: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

По выходным страна, коты, воробьи, ёлки, консультанты и курьеры отдыхают! Но заказы принимаются и записываются!

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ЖИВОПИСЬ / КУЛЬТУРОЛОГИЯ / История искуcств

icon История уродства

book_big

Издательство, серия:  СЛОВО/SLOVO 

Жанр:  ЖИВОПИСЬ,   КУЛЬТУРОЛОГИЯ,   История искуcств 

Год рождения: 2007 

Год издания: 2013 

Язык текста: русский

Язык оригинала: итальянский

Страна автора: Италия

Мы посчитали страницы: 456

Тип обложки: 7А – Твердый переплет. Обтянут тканью (или бумвинил) + суперобложка

Измеряли линейкой: 240x175x30 мм

Наш курьер утверждает: 1378 граммов

Тираж: 5000 экземпляров

ISBN: 978-5-387-00571-8

buy в лист ожидания »

К сожалению, закончился тираж...

Не нужно пугаться слова «уродство». Вы и сами не заметите, как вместе с Умберто Эко, чьи исторические откровения основаны не на богатом воображении, а на доскональном знании материала, поймёте: уродство - лишь последняя глава в истории красоты. Представления об ужасном за три тысячи лет менялись вместе с религиозными верованиями, открытиями науки, появлением новых товаров и даже войнами так же стремительно, как фигуры манекенщиц на современных подиумах. 

 

Книга История уродства. ISBN 978-5-387-00571-8 Умберто Эко. Umberto Eco. Издательство СЛОВО / SLOVO. Беларусь. Минск. Интернет-магазин в Минске. Купить книгу, купить в Минске, читать отрывок, отзывы

 

В этой книге Умберто Эко обращается к феномену безобразного, которое чаще всего рассматривали как противоположность прекрасному, но подробно никогда не исследовали. Эко прослеживает весь исторический путь уродства как антитезы красоты. С нами говорят Платон, Эразм Роттердамский или Бальзак.  Оказывается, что безобразное - понятие гораздо более сложное, чем простое отрицание различных форм красоты. 

 

Книга История уродства. ISBN 978-5-387-00571-8 Умберто Эко. Umberto Eco. Издательство СЛОВО / SLOVO. Беларусь. Минск. Интернет-магазин в Минске. Купить книгу, купить в Минске, читать отрывок, отзывы

 

Читая и рассматривая эту книгу, вы совершите удивительное путешествие через кошмары, ужасы и патологические увлечения человека за последние три тысячи лет его существования. Резкое отторжение соседствует здесь с щемящими порывами сострадания, отвращение к уродливым формам перемежается декадентским восторгом перед соблазнительными нарушениями всех канонов.  

 

Книга История уродства. ISBN 978-5-387-00571-8 Умберто Эко. Umberto Eco. Издательство СЛОВО / SLOVO. Беларусь. Минск. Интернет-магазин в Минске. Купить книгу, купить в Минске, читать отрывок, отзывы

 

Книга История уродства. ISBN 978-5-387-00571-8 Умберто Эко. Umberto Eco. Издательство СЛОВО / SLOVO. Беларусь. Минск. Интернет-магазин в Минске. Купить книгу, купить в Минске, читать отрывок, отзывы  

 

Введение

Из века в век философы и художники давали определения прекрасного, и благодаря их свидетельствам мы можем выстроить историю эстетической мысли разных времен. С безобразным дело обстоит иначе. Чаще всего безобразное определяли в противопоставлении прекрасному, но о нем практически никогда не рассуждали подробно, о нем упоминали вскользь, в скобках. Следовательно, если истории красоты посвящено много теоретических сочинений (из которых можно составить представление о вкусе той или иной эпохи), то истории уродства придется искать документальную основу в основном в визуальных или вербальных изображениях вещей или людей, так или иначе считавшихся «безобразными».

Тем не менее у истории уродства есть кое-что общее с историей красоты. Прежде всего, мы не знаем, а только предполагаем, что вкусы простых людей в какой-то степени соответствовали вкусам их современников-художников. Если бы пришелец из космоса зашел в музей современного искусства, увидел женские лица на портретах Пикассо и услышал, как посетители называют их «красивыми», у него могло бы сложиться превратное представление, будто в повседневной жизни люди нашего времени считают красивыми и желанными женщин с такими лицами, как изобразил художник. Правда, наш пришелец мог бы откорректировать свое мнение о нашей красоте, посетив показ мод или конкурс Мисс Вселенная, где предпочитают совершенно иные эталоны красоты. К сожалению, именно такой коррекции мы и не можем сделать применительно к далеким эпохам ни по части красоты, ни по части безобразия, ибо от тех времен до нас дошли только свидетельства, запечатленные в художественных произведениях.

Еще одно сходство между нашей историей красоты и нашей же историей уродства состоит в том, что мы не вышли за пределы западной цивилизации. Говоря об архаичных культурах и так называемых примитивных народах, мы можем сослаться на произведения искусства, но не располагаем теоретическими текстами, которые могли бы разъяснить, призваны ли были эти произведения вызывать эстетическое наслаждение, сакральный ужас или веселый смех.

Европейцу ритуальная африканская маска может показаться ужасающей, а для туземца она, возможно, олицетворяет добрую сущность. И наоборот, человеку, исповедующему какую-нибудь неевропейскую религию, может быть неприятен образ истязаемого, окровавленного, униженного Христа, в то время как у христианина его телесная неприглядность вызывает сочувствие и умиление.

В случае иных культур, богатых поэтическими и философскими текстами (например, индийской, японской или китайской культуры), мы видим образы и формы, но при переводе как литературных, так и философских трудов почти всегда бывает трудно определить, до какой степени те или иные понятия отождествимы с нашими, даже если традиционно они переводятся такими западными терминами, как «прекрасное» или «безобразное». Но даже если можно было бы положиться на переводы, все же недостаточно знать, что в некой культуре прекрасной считается вещь, наделенная, например, соразмерностью и гармоничностью. В самом деле, что подразумевается под этими двумя терминами? Даже в ходе европейской истории их смысл изменялся. И только сопоставляя теоретические утверждения с картиной или архитектурным сооружением соответствующей эпохи, мы замечаем, что то, что считалось пропорциональным в одном веке, в другом таковым уже не признавалось. Например, говоря о пропорции, средневековый философ думал о размерах и форме готического собора, а теоретик эпохи Возрождения имел в виду храм XVI века, части которого соотносились по правилу золотого сечения — причем пропорции соборов ренессансным умам представлялись «готическими», то есть варварскими и дикими.

Понятия прекрасного и безобразного определяются относительно того или иного исторического периода или той или иной культуры. Как писал Ксенофан Колофонский (по свидетельству Климента Александрийского, Строматы, V, 110),

                         Если бы руки имели быки и львы или <кони>,
                         Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,
                         Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих
                         Образы рисовали богов и тела их ваяли,
                         Точно такими, каков у каждого собственный облик.

В Средние века Жак де Витри (в Восточной, или Иерусалимской истории), превознося Красоту божественного творения, признавал, что, «вероятно, циклопы, имеющие лишь один глаз, придут в изумление, что у кого-то их два, равно как и мы дивимся и циклопам, и трехглазым созданиям... Мы находим безобразными черных эфиопов, а между тем среди них самый черный и есть наибольший красавец». Несколько веков спустя ему вторил Вольтер (в Философском словаре): «Спросите у самца жабы, что такое красота, прекрасное, «to kalon»? Он ответит, что это — жаба-самка с ее огромными, круглыми, выпученными глазами на маленькой головке, с плоским ртом до ушей, желтым брюшком, коричневой спинкой. Спросите гвинейского негра: для него прекрасное — черная лоснящаяся кожа, глубоко посаженные глаза, приплюснутый нос. Спросите черта, он ответит вам, что пре- красное — это пара рогов, четыре когтя и хвост».

Гегель в своей Эстетике отмечает, что «если не каждый супруг находит красивой свою жену, то по крайней мере каждый жених считает таковой свою невесту и находит ее, может быть, даже исключительно красивой. То обстоятельство, что субъективный вкус лишен твердых правил в отношении этой красоты, можно считать счастьем для обоих партнеров. [...] Как часто нам приходится слышать, что европейская красавица не понравилась бы китайцу, а тем более готтентоту, так как у китайцев совершенно другое представление о красоте, чем у негров. [...] И если мы будем рассматривать произведения искусства этих неевропейских народов, например образы богов, которые возникли в их фантазии как возвышенные и достойные поклонения, то они могут представиться нам отвратительнейшими идолами, а их музыка будет звучать для наших ушей ужаснейшей какофонией. Они же, со своей стороны, будут считать наши изваяния, картины, музыкальные произведения чем-то неосмысленным или даже безобразным».
 

Часто определения «прекрасное» и «безобразное» давались в соответствии не с эстетическими, но с социально-политическими критериями. Маркс в Экономическо-философских рукописях 1844 года говорит о том, как обладание деньгами может восполнить внешнюю непривлекательность: «Деньги, обладающие свойством все покупать, свойством все предметы себе присваивать, представляют собой, следовательно, предмет в наивысшем смысле. [...] Что я есть и что я в состоянии сделать, определяется отнюдь не моей индивидуальностью. Я уродлив, но я могу купить себе красивейшую женщину. Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отпугивающая сила, сводится на нет деньгами. Пусть я — по своей индивидуальности — хромой, но деньги добывают мне 24 ноги; значит я не хромой. [...] Итак, разве мои деньги не превращают всякую мою немощь в ее прямую противоположность?» А теперь стоит распространить это рассуждение о деньгах на власть вообще, и станут понятны некоторые портреты властителей прошлых веков, чьи черты с благоговением увековечили придворные живописцы, которые явно не стремились подчеркнуть их недостатки, а возможно, и постарались всеми силами облагородить венценосный лик. Нам эти люди, вне всякого сомнения, представляются весьма некрасивыми (и вероятно, таковыми они в свое время и были), но их отличали особая харизма, особое обаяние, связанные с всемогуществом и заставлявшие подданных взирать на них с обожанием.
 

И наконец, стоит привести отрывок из одного из лучших современных научно-фантастических рассказов. Дозорный Фредерика Брауна, чтобы увидеть, как соотношение между нормальным и чудовищным, приемлемым и ужасающим может инвертироваться в зависимости оттого, смотрим ли мы на чудище-пришельца или чудище-пришелец — на нас: «Он насквозь промок, извозился в грязи, проголодался и чувствовал себя заброшенным. Оно и понятно — родина была в пятидесяти световых годах. Местное светило было непривычным, мертвенно-голубым, а из-за двойного тяготения каждое движение отдавалось по всему телу мучительной болью. [...] Несмотря на новейшие звездолеты и современное оружие, он по существу так и оставался стрелковой ячейкой, в которой засел одинокий солдат, готовый удерживать ее до последнего дыхания. Впервые с чужаками встретились близ центра Галактики, когда долгая и трудная колонизация миллионов планет была уже завершена. Война началась сразу же. Договориться с чужаками не удалось — они начисто отвергали дипломатию. Враг наседал, приходилось цепляться за каждую паршивую планету, вроде вот этой. Он промок, перепачкался, проголодался и замерз, из-за бешеного ветра приходилось все время щуриться. Ничего не поделаешь — на то и аванпост, чтобы сдерживать врага и самому держаться. [...] Он заметил чужака, тот пытался подобраться незаметно. Хватило одного выстрела — чужак повалился с каким-то странным звуком и застыл. От омерзительного звука и вида мертвого чужака его передернуло. Другие со временем привыкали к их гнусному виду, но он никак не мог. Такое и в кошмаре не увидишь: всего две руки, гладкая белая кожа и — вот мерзость-то! — никакой чешуи...»

Однако, как бы ни варьировались понятия прекрасного и безобразного в зависимости от времени и культуры (а то и от планеты), люди всегда старались определить их относительно неизменного образца. Можно даже высказать предположение, как это сделал Ницше в Сумерках идолов, что «в прекрасном человек делает себя мерилом совершенства [...] он поклоняется в этом себе. [...] В сущности, человек смотрится в вещи, он считает прекрасным все, что отражает ему его образ. [...] Безобразное понимается как знак и симптом вырождения. [...] Каждый признак истощения, тяжести, старости, усталости, всякого вида несвобода, как судорога, паралич, прежде всего запах, цвет, форма разложения, тления [...] — все это вызывает одинаковую реакцию, оценку «безобразно». [...] кого ненавидит тут человек? Но в этом нет сомнения: упадок своего типа».

Рассуждение Ницше нарциссически антропоморфно, но из него следует, что красота и уродство определяются относительно «специфической» модели, а специфику ее можно распространить не только на людей, но и на все сущее, как это сделал Платон в Государстве, признав прекрасным горшок, созданный по всем правилам гончарного ремесла, или Фома Аквинский (Сумма теологии, I, 39, 8), для которого составляющей прекрасного помимо должной пропорции и ясности, или сияния, была целостность — ибо через нее вещь (будь то человеческое тело, дерево или сосуд) должна явить все свойства, сообщенные материи ее формой. В этом смысле под определение безобразного попадает не только нечто непропорциональное, вроде человека с огромной головой и короткими ножками, но и существа, которых Фома называл «мерзостными» в силу их «ущербности», или же — как скажет Гильом Овернский (Трактат о добре и зле) — те, у кого недостает одного члена или кто имеет только один глаз (или же три, поскольку излишество также нарушает целостность). Соответственно безобразными немилосердно считаются шутки природы, те существа, которых часто безжалостно изображали художники, а в животном мире — гибриды, неуклюже сочетающие в себе внешние признаки двух разных видов. 

Значит, безобразное можно просто определить как противоположность прекрасному, причем противоположность, варьирующуюся в зависимости от изменения смысла исходного понятия? И тогда история уродства окажется построением, симметричным истории красоты?

В первой и наиболее полной ^ Эстетике безобразного, написанной в 1853 году Карлом Розенкранцем, проводится аналогия между безобразным и плохим. Подобно тому как зло и грех противопоставляются добру, будучи его теневой стороной, его адом, так и безобразное является «адом прекрасного». Розенкранц следует традиционной идее, по которой безобразное — противоположность прекрасному, нечто вроде возможной ошибки, заключенной в самом прекрасном, а следовательно, всякая эстетика как наука о красоте неизбежно сталкивается и с понятием уродства. Однако перейдя от абстрактных определений к феноменологии разнообразных воплощений безобразного, он обнаружил своего рода «автономию безобразного», благодаря которой оно превращается в нечто куда более богатое и сложное, чем ряд простых отрицаний различных форм красоты.

Розенкранц подробно анализирует безобразное в природе, в духовной сфере и в искусстве (а также различные формы неправильности в художественном творчестве), бесформенность, асимметрию, дисгармонию, уродство и увечье (убожество, слабость, подлость, банальность, случайность и произвол, грубость), различные формы отталкивающего (неуклюжесть, смерть и пустота, ужасающее, тривиальное, тошнотворное, преступное, призрачное, дьявольское, колдовское и сатанинское). Многовато, если придерживаться мнения, что безобразное есть простая противоположность прекрасного, понимаемого как гармония, пропорциональность и целостность.

Если мы рассмотрим синонимы прекрасного и безобразного, то увидим, что прекрасным считается все миловидное, красивое, приятное, благообразное, привлекательное, очаровательное, пленительное, блистательное, удивительное, гармоничное, восхитительное, изящное, изумительное, чарующее, великолепное, поразительное, утонченное, исключительное, превосходное, сказочное, волшебное, обворожительное, фантастическое, феерическое, живописное, роскошное, возвышенное, ослепительное; а безобразным — отвратительное, ужасное, омерзительное, неприятное, неприглядное, нелепое, ужасающее, мерзкое, непристойное, непотребное, похабное, неприличное, отталкивающее, жуткое, мерзопакостное, мерзостное, чудовищное, страховидное, страхолюдное, страшное, кошмарное, противное, невзрачное, неказистое, тошнотворное, некрасивое, тяжелое, неуклюжее, гнусное, гадкое, гадостное, негожее, одиозное, паскудное, поганое, паршивое, уродливое, уродское (не говоря уж о том, что ужас может возникнуть и в сферах, традиционно относимых к прекрасному, то есть в сфере сказочного, фантастического, волшебного, возвышенного).

Ощущения рядового носителя языка показывают, что если все синонимы прекрасного отражают реакцию беспристрастной, незаинтересованной оценки, почти все слова со значением безобразный подразумевают реакцию неприязни, а то и сильного отвращения, ужаса, испуга.

В своей работе Выражение эмоций у человека и животных Дарвин подчёркивал, что то, что вызывает отвращение в рамках одной культуры, может не вызывать его в другой, и наоборот, но делал, однако, вывод, что «такие экспрессивные реакции, как брезгливость и отвращение, по-видимому, одинаковы для большей части земного шара».

Конечно, нам всем знакомы беззастенчивые проявления одобрения при виде того, что кажется нам прекрасным потому, что вызывает физическое желание, — кому не случалось слышать непристойную шутку, пущенную вслед красивой женщине, или наблюдать непотребные проявления радости обжоры при виде любимого кушанья. Но в этих случаях речь идет не о выражении эстетического наслаждения, а скорее о чем-то, напоминающем удовлетворенное хрюканье или довольную отрыжку, которыми в некоторых цивилизациях принято выражать одобрение по отношению к пище (хотя надо сказать, что эти звуки входят в обязательный этикет). В любом случае опыт прекрасного вызывает, по-видимому, то, что Кант (Критика способности суждения) называл незаинтересованным удовольствием: если нам непременно хочется иметь все, что представляется нам приятным, или участвовать во всем, что кажется хорошим, добрым, то суждение вкуса при виде цветка порождает удовольствие, совершенно не предполагающее никакого стремления к обладанию или потреблению.

В связи с этим многие философы задавались вопросом, можно ли судить об уродстве эстетически, учитывая, что безобразное вызывает реакции эмоционального плана сродни описанному Дарвином отвращению.

На самом деле по ходу нашей истории нам придется различать проявления безобразного в себе (экскременты, разлагающаяся падаль, тошнотворно пахнущее тело, покрытое язвами) и формального безобразного— в котором наблюдаются нарушения органического равновесия между частями целого.

Представим себе, что по улице идет человек с беззубым ртом; нам не по себе не столько от формы его губ или немногих уцелевших зубов, сколько оттого, что рядом с сохранившимися зубами нет тех, которым следовало бы там быть. Мы не знаем этого человека, его уродство никак не затрагивает нас лично, и однако при виде ненормальности или нецелостности картины мы чувствуем себя вправе вчуже назвать это лицо безобразным.

Поэтому одно дело — эмоционально отреагировать на отвращение, вызываемое скользким насекомым или гнилым плодом, другое — сказать о человеке, что он сложен непропорционально, третье — сказать о портрете, что он безобразен, в смысле дурно написан (художественно безобразное — это подвид формального безобразного).

Кстати, говоря о безобразном в искусстве, напомним, что почти во всех эстетических теориях, по крайней мере со времен Древней Греции до наших дней, признавалось, что любая форма уродства может быть облагорожена ее верным и выразительным художественным изображением. Аристотель (Поэтика, 1448 Ь) писал о возможности создавать прекрасное, мастерски подражая отталкивающему, а у Плутарха (De audiendis poetis — Как слушать поэтические произведения) сказано, что безобразное, изображенное в произведении искусства, остается таковым, но при этом как будто озаряется отблеском красоты от мастерства художника.

Итак, мы выделили три различных явления: безобразное в себе, формальное безобразное и художественное изображение обоих. Листая страницы этой книги, нельзя забывать, что почти всегда судить, в чем состояли первые два типа уродства в конкретных культурах, можно лишь на основе свидетельств третьего типа.

При этом мы зачастую рискуем попасть впросак. В Средние века Бонавентура да Баньореджо говорил, что изображение дьявола становится прекрасным, если хорошо передает его уродство — но так ли действительно думали верующие, глядя на сцены неслыханных адских мук на церковных порталах или фресках? Разве не испытывали они ужаса и тревоги, словно при виде уродства первого типа, леденящего душу и отвратительного, как для нас вид пресмыкающегося? Теоретики часто упускают из виду бесчисленное разнообразие индивидуальных черт, всевозможные идиосинкразии и отклонения от нормы. Пусть опыт красоты предполагает бескорыстное созерцание, однако подросток в момент бурного гормонального роста может чувственно реагировать даже на Венеру Милосскую. То же и с безобразным: ребенку могут сниться по ночам кошмары про колдунью, которую он видел в книге сказок, тогда как для его сверстников это будет просто забавная картинка. Вероятно, многие современники Рембрандта, по достоинству оценивая, сколь мастерски изображает художник расчлененный труп на анатомическом столе, могли и ужасаться, словно труп — настоящий. Точно так же человек, переживший бомбардировку, допускаю, не может смотреть на Гернику Пикассо эстетически безучастно и вновь ощущает некогда испытанный страх. Поэтому следует чрезвычайно аккуратно приступать к этой истории уродства, учитывая изобилие всевозможных вариаций, многочисленных отклонений, реакций, вызываемых различными формами безобразного, всех нюансов поведения человека при столкновении с ним. И каждый раз следует задаваться вопросом, правы ли и насколько правы ведьмы, кричащие в первом акте Макбета: «Зло есть добро, добро есть зло...» 

Рекомендуем обратить внимание