Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

CLOSED

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / английская литература

icon Там, где в дымке холмы

A Pale View of Hills

book_big

Издательство, серия:  Эксмо 

Жанр:  ПРОЗА,   английская литература 

Год рождения: 1982 

Год издания: 2017 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Великобритания

Мы посчитали страницы: 224

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Измеряли линейкой: 207x131x13 мм

Наш курьер утверждает: 238 граммов

Тираж: 6000 экземпляров

ISBN: 978-5-699-21851-6

12.50 руб.

buy не можем раздобыть »

не можем раздобыть

Моя цель — писать международные романы. Что такое "международный" роман? Это роман, мировоззренчески близкий самым разным людям, где бы они ни жили. Герои его могут действительно порхать с континента на континент, а могут всю жизнь проводить в родной деревне.

Кадзуо Исигуро.

 

Kazuo Ishiguro

Написанный в 1982 году дебютный роман Кадзуо Исигуро — в каком-то смысле ключ ко всем его последующим произведениям. Поэтому жалко, что перевели его только сейчас, когда мы уже успели восхититься изяществом построения "Остатка дня", затаить дыхание над "Не отпускай меня" и вдоволь понедоумевать над "Когда мы были сиротами". Но и в "ретроспектном" чтении есть, конечно, свой особый интерес.

Заголовок "A pale view of hills" может — как всегда у Исигуро — отсылать к чему угодно. В том числе к японскому искусству. "Вид на холмы в дымке" — так вполне мог бы называться какой-нибудь пейзаж Хокусая. Но для Исигуро очевидная в его случае идея японскости здесь даже менее важна, чем идея изобразительного искусства. Сам писатель признается, что идеология его книг в каком-то смысле такая же, как у живописи. Только его "картины" — не картины кисти Исигуро. Это картины, написанные его персонажами. "Я хочу, чтобы литературная ткань моих книг передавала искажение, с которым персонаж воспринимает реальность,— сказал писатель в одном из интервью.— Я хочу следовать его логике, пусть даже безумной. Это как в живописи — мир, изображенный на картине, искажён, отражая эмоциональное состояние художника".

Соответственно, те миры, которые представляет нам Исигуро в своих книгах, искажены в соответствии с внутренним состоянием его персонажей. "Меня всё меньше интересует то, что происходит в так называемой действительности,— констатирует Исигуро,— меня интересует то, что происходит в голове у персонажа. Вообще-то для таких персонажей, как мои, даже есть название в литературоведении: "ненадёжный рассказчик". Разница в том, что в случае традиционного "ненадёжного рассказчика" читатель видит зазор между тем, что разыгрывается в его изображаемом мире, и тем, что происходит на самом деле. А я ничего не рассказываю про то, что происходит на самом деле. Мне это не важно".

В этой концептуальной односторонности взгляда, которую так или иначе предлагает нам Исигуро в каждой своей книге, и есть прекрасное отличие его идеи от идеи популярных в последние десять лет кинофильмов, а также книг, по которым они сняты, вроде бы разрабатывающих ту же тематику "альтернативной истории, складывающийся в сознании". Там вся эта альтернативная история — не более чем затяжная экспозиция перед тем, как с удовлетворенным "а на самом деле" предъявить зрителю все карты и привести эту самую историю в соответствие с реальностью, пусть даже неутешительной. Там всё оказывается ребусом разной степени дешёвости. А у Исигуро — набором таинственных знаков, складывающихся в покрытый дымкой пейзаж сознания.

Но в "A pale view of hills" двадцативосьмилетний на тот момент писатель ещё не мог удержаться от того, чтобы снабдить читателя почти полной разгадкой. На одной из последних страниц книги, просто заменив лицо местоимения, автор заставляет разрозненные куски мозаики сложиться в реалистический, хоть и окрашенный в мрачные тона узор. В более поздних романах Исигуро не идет на такие поблажки, предоставляя нам самим разбираться, в какие игры играют его персонажи со своим сознанием и со своею памятью.

Вид на холмы в дымке открывается из окон новостройки на окраине послевоенного Нагасаки, где живет героиня дебютного романа Исигуро Эцуко — она же тот самый "ненадёжный рассказчик". Историю своих отношений с обладательницей явно странного, а возможно и тёмного прошлого Сатико и её маленькой дочкой героиня рассказывает много лет спустя своей дочери Ники. То есть не рассказывает. Она не рассказывает об этом, глядя на совсем другие холмы. На английские холмы, виднеющиеся за ухоженным садом,— такой вид открывается из окон её солидного английского дома. Эта нерассказанная история — возможно, слишком простая и слишком какая-то симметричная по сравнению с более поздним Исигуро — уже качает в колыбели тему, ставшую впоследствии для этого писателя стержневой. Тему вины. И хотя здесь всё проще: речь идет, как выясняется, просто-напросто о поступках. Реально, физически совершенных. Вывод оказывается таким же, как в поздних книгах Исигуро, где действие неотличимо от намерения. Ничего никогда исправить нельзя.

Анна Наринская, Журнал «Weekend» № 49 (25) от 03.08.2007

 

 

Фрагмент из книги:

 

Ники – так мы в итоге назвали нашу младшую дочь; имя не уменьшительное, мы с её отцом выбрали его, пойдя на компромисс. Именно он, как ни странно, хотел дать дочери японское имя, а я – быть может, эгоистически избегая напоминаний о прошлом, – настаивала на английском. Под конец он согласился на Ники, посчитав, будто в этом имени различимо смутное эхо Востока.

Ники приехала ко мне в этом году в апреле, когда было ещё холодно, моросил дождь. Возможно, она собиралась пробыть у меня дольше, не знаю. Но мой дом за городом и тишина вокруг стали её тяготить, и скоро я увидела, что она рвётся обратно – к своей лондонской жизни. Она слушала и не дослушивала мои пластинки с записями классической музыки, бегло пролистывала стопки журналов. Ей постоянно звонили, и она – тоненькая, в туго облегавшей её одежде – кидалась через ковер к телефону, тщательно прикрывая за собой дверь, чтобы я не подслушала разговор. Через пять дней она уехала.

О Кэйко она заговорила только на второй день. Утро было пасмурное и ветреное, и мы придвинули кресла поближе к окнам – посмотреть, как дождь льётся на сад.

– Ты ждала, что я приеду? – спросила Ники. – Ну, на похороны.

– Нет, пожалуй, и не ждала. Не думала, что ты будешь.

– А я вправду расстроилась, когда узнала. Чуть не приехала.

– Да я и не ожидала, что ты приедешь.

– Люди не знали, что со мной. Я никому ничего не сказала. Наверное, растерялась. Они бы и не поняли, ни за что не поняли, каково мне. Сестры, считается, очень близки между собой, разве нет? Может, они тебе и не по душе, однако близость всё равно сохраняется. Но у нас ведь было совсем не так. Я сейчас даже не помню, как она выглядела.

– Да, ты её давно не видела.

– Помню только, что из-за неё я делалась несчастной. Вот такой она мне запомнилась. И всё же опечалилась, когда обо всём узнала.

Быть может, и не одна лишь тишина гнала мою дочь обратно в Лондон. Хотя о смерти Кэйко мы особенно не распространялись, эта тема всегда была с нами и носилась в воздухе, стоило нам разговориться.

Кэйко, в отличие от Ники, была чистокровной японкой, и не одна газета поспешила за это ухватиться. Англичанам дорога мысль о том, будто нашей нации присущ инстинкт самоубийства и потому вдаваться в объяснения незачем; в газетах сообщалось только, что она была японкой и повесилась у себя в комнате.

В тот же вечер, когда я стояла у окон, вглядываясь в темноту, за спиной у меня послышался голос Ники:

– Мама, о чём ты сейчас думаешь?

Она сидела поперёк кушетки, держа на коленях книгу в бумажной обложке.

– Я думала об одной давней знакомой. О женщине, которую когда-то знала.

– О женщине, которую знала, когда ты… До твоего приезда в Англию?

– Я знала её, когда жила в Нагасаки, если ты это имеешь в виду. – Ники не отводила от меня взгляда, и я добавила: – Много лет назад. Задолго до того, как встретила твоего отца.

 

Кадзуо Исигуро "Там где в дымке холмы". Книжный Сон Гоголя


Ники мой ответ, кажется, удовлетворил – и, пробормотав что-то про себя, она вновь взялась за книгу. Ники во многих отношениях была любящим ребёнком. Приехала она не просто для того, чтобы взглянуть, как я восприняла известие о смерти Кэйко; нет, ею двигало желание исполнить некую миссию. В последние годы она принялась восторгаться многим из моего прошлого и явилась с намерением внушить мне, что всё остается по-старому и мне не надо сожалеть о принятых некогда решениях. Короче говоря, убедить меня, что ответственности за смерть Кэйко на мне нет.

Мне не очень хочется сейчас много говорить о Кэйко, утешение это для меня слабое. Упоминаю о ней только потому, что так сложились обстоятельства тем апрелем, когда приезжала Ники: именно тогда, спустя долгое время, мне вновь вспомнилась Сатико. Хотя дружили мы с ней всего лишь несколько летних недель много лет тому назад.

Худшие дни остались тогда позади. Американских солдат было по-прежнему всюду полно: в Корее шла война, однако в Нагасаки после случившегося жилось легче и спокойней. Мир, чувствовалось, меняется.

Мы с мужем жили в восточной части города, трамваем недалеко от центра. Рядом протекала река: как-то мне сказали, что до войны на её берегу возникла деревушка. Но потом упала бомба и оставила после себя одни обугленные развалины. Началось восстановление, со временем построили четыре бетонных здания, примерно по сорок отдельных квартир в каждом. Из этих домов наш построили последним, и на нём программа реконструкции приостановилась: между нами и рекой лежал пустырь – несколько акров высохшего ила с канавами. Многие жаловались на вред, причиняемый этим пустырем здоровью: в самом деле, дренажная система приводила в ужас. Лужи стоячей воды не просыхали круглый год, а летом не было спасения от комаров. Время от времени здесь появлялись чиновники: они отмеряли расстояния шагами, что-то записывали, но месяц проходил за месяцем, а ничего так и не делалось.

Обитатели квартир мало чем отличались от нас: молодые супружеские пары, мужья нашли хорошую работу в расширявшихся фирмах. Многие квартиры принадлежали фирмам, которые сдавали их в аренду своим служащим за божескую цену. Все квартиры были одинаковы: полы устланы татами, ванные и кухни оборудованы по западному образцу. Внутри было тесновато, сохранять прохладу в жару удавалось не очень, но в целом жители были, как казалось, довольны. И всё же мне ясно вспоминается, что жить здесь постоянно никто из нас не собирался: мы словно ждали дня, когда сможем перебраться в место получше.

Опустошительная война и правительственные бульдозеры не задели только один деревянный домик. Его было видно из нашего окна: он стоял одиноко на краю пустыря, у самой реки. Такие домики – с черепичной крышей и низкими, почти до земли, скатами – в сельской местности встречаются всюду. Я часто в свободную минутку смотрела на него из окна.

Судя по вниманию, какое привлекло к себе появление Сатико, на этот домик смотрела не я одна. Много толковали о двух мужчинах, которые там как-то работали: посланы они властями или нет. Потом заговорили, что в домике живет женщина с маленькой девочкой: я сама несколько раз их видела, когда пробиралась между канавами.

Широкую американскую машину, белую и обшарпанную, которая, переваливаясь на выбоинах, двигалась через пустырь к реке, я увидела впервые перед началом лета, когда была на третьем или четвертом месяце беременности. Вечерело, и закатное солнце, садившееся за домиком, сверкнуло на мгновение по металлической обшивке.

Однажды днем на трамвайной остановке две женщины обсуждали новую соседку, поселившуюся в заброшенном жилье у реки. Одна из женщин рассказывала другой, как заговорила с ней утром, а та в ответ пренебрежительно что-то бросила. Её собеседница подтвердила, что приезжая держится недружелюбно – возможно, из гордости. Ей, должно быть, решили они, лет тридцать: девочке никак не меньше десяти. Первая из женщин заметила, что чужачка говорила с токийским акцентом – значит, наверняка не из Нагасаки. Они ещё посудачили о её «американском друге», и первая женщина снова повторила, с какой неприязнью обошлась с ней чужачка сегодняшним утром.

Теперь у меня нет сомнений, что какие-то из тех женщин, с которыми я тогда жила, немало страдали, помнили много тяжкого и ужасного. Однако, видя изо дня в день, как они хлопочут над своими мужьями и детьми, я с трудом верила тому, что на их долю выпали когда-то бедствия и кошмары военного времени. Я и не помышляла выказывать им неприязнь, но, пожалуй, верно и то, что ничуть не старалась им понравиться. В ту пору мне всё ещё хотелось, чтобы меня никто не трогал.

И потому разговор женщин о Сатико вызвал у меня интерес. Тот полдень на трамвайной остановке запомнился мне очень отчётливо. После июньских дождей едва ли не впервые выдался такой яркий солнечный день, и пропитанные влагой кирпичные и бетонные поверхности сохли у нас на глазах.

Мы стояли на железнодорожном мосту, и по одну сторону колеи у подножия холма виднелось скопление крыш, словно дома скатились вниз по склону. За домами, чуть-чуть поодаль, четырьмя бетонными столбами возвышались наши многоквартирные дома. Я испытывала к Сатико симпатию и чувствовала, что мне отчасти понятна её отчуждённость, бросившаяся мне в глаза, когда я наблюдала за ней издали.

Тем летом мы с ней подружились – и на какое-то время, пусть ненадолго, мне предстояло войти к ней в доверие. Теперь и не скажу точно, как именно мы познакомились. Помнится, однажды днём я завидела её впереди на тропинке, которая вела из прилегающей к домам территории. Я спешила, но и Сатико шла уверенной ровной походкой. Мы, должно быть, знали друг друга по имени, потому что, подойдя ближе, я её окликнула.

Сатико обернулась и подождала, пока я с ней поравняюсь.

– Что-то не так? – спросила она.

– Рада, что вы мне встретились, – проговорила я, слегка запыхавшись. – Только вышла из дома – вижу, ваша дочка дерётся. Вон там, возле канав.

– Дерётся?

– С двумя детьми. Один из них мальчик. Дрались они не на шутку.

– Понятно.

Сатико двинулась дальше. Я зашагала рядом, стараясь не отставать.

– Не хочется вас тревожить, но потасовка была совсем нешуточная. Мне даже показалось, что у вашей дочери щека поранена.

– Понятно.

– Это случилось там, на краю пустыря.

– И как, по-вашему, они всё ещё дерутся? – Сатико продолжала подниматься на холм.

– Нет-нет. Ваша дочь убежала, я видела.

Сатико взглянула на меня с улыбкой.....

Рекомендуем обратить внимание