Сегодня с вами работает:

книжная фея Катя

Консультант Катя
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

facebook twitter vkontakte livejournal Instagram

www.vilka.by:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

Сон Гоголя:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

New / ПРОЗА / американская литература

icon День независимости

Independence Day

book_big

Издательство, серия:  Фантом Пресс 

Жанр:  New,   ПРОЗА,   американская литература 

Премии:  Пулитцеровская премия,   1996 

Год рождения: 1995 

Год издания: 2016 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: США

Мы посчитали страницы: 608

Тип обложки: 7Б - Твердый переплет. Плотная бумага или картон. Покрытие Soft Touch.

Измеряли линейкой: 217x149x35 мм

Наш курьер утверждает: 644 грамма

Тираж: 3000 экземпляров

ISBN: 978-5-86471-746-2

20 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

Этот роман, получивший Пулитцеровскую премию и Премию Фолкнера, один из самых важных в современной американской и мировой литературе. Экзистенциальная хроника, почти поминутная, о нескольких днях из жизни обычного человека, на долю которого выпали и обыкновенное счастье, и обыкновенное горе и который пытается разобраться в себе, в устройстве своего существования, постигнуть смысл собственного бытия и бытия страны. Здесь циничная ирония идёт рука об руку с трепетной и почти наивной надеждой. Фрэнк Баскомб ступает по жизни, будто она — натянутый канат, а он — неумелый канатоходец. Он отправляется в нескончаемую и одновременно стремительную одиссею, смешную и горькую, чтобы очистить своё сознание от наслоений пустого, добраться до самой сердцевины самого себя. Ричард Форд создал поразительной силы образ, вызывающий симпатию, неприятие, ярость, сочувствие, презрение и восхищение. «День независимости» — великий роман нашего времени.

 

Книга День независимости. Independence day. 978-5-86471-746-2. Автор Ричард Форд. Richard Ford. Издательство Фантом Пресс. Интернет-магазин в Минске. Купить книгу, купить в Минске. читать отрывок, отзывы


«Как и полагается большому американскому писателю, Форд перепробовал множество профессий. «В семнадцать я служил стрелочником на Миссурийской железной дороге. В двадцать один расчищал землю в арканзасском Молодежном корпусе. Работал охранником и носил пистолет. Был научным редактором в журнале «Американский аптекарь». Даже посещал юридическую школу. Но не могу назвать эти занятия сложными. Вот и писать ничуть не сложнее. Плюс это гораздо интереснее».

Первые романы и рассказы Форд опубликовал после тридцати. Критики их сдержанно хвалили, но продажи были крошечными, и писатель жил за счёт супруги. К 1981 году Форд оставил литературу, чтобы заняться преподаванием, которое называл «бесконтактным видом спорта». Спортивная метафора неслучайна. Даже завязав с романами, Форд понимал: всё, что он умеет, — писать. Три года Форд, боксер-любитель, строчил репортажи о футболе и бейсболе в нью-йоркском журнале Inside Sports, пока он не закрылся, а Форду не пришлось вернуться к литературе.

Так родился главный персонаж Форда — Фрэнк Баскомб. На первый взгляд, он автобиографичен, но Форд отнекивается. Баскомб — разведённый мужчина, потерявший сына и бросивший стезю писателя. Форд же давно и счастливо женат, на дух не переносит детей, а его литературная карьера с появлением Баскомба пошла в гору. «Порой я вкладываю в уста Фрэнка симпатичные мне идеи, но только для того, чтобы раскритиковать их, оклеветать и высмеять», — отпирается Форд от любых сравнений с героем.

Первые рецензии на «Спортивного журналиста» были скептичными. Автор The New York Times Элис Хоффман разнесла роман в пух и прах. Форд купил новую книгу Хоффман, расстрелял её из ружья и отправил то, что осталось, недоброжелательнице. Прочие критики оказались более благосклонны: Форд получил первую номинацию на премию Фолкнера, а «Спортивный журналист» попал в список лучших книг 1986 года по версии Time.

Сиквел, «День независимости», стал первым романом, который получил одновременно Пулитцеровскую премию и премию Фолкнера. С тех пор Форд занимает не самое высокое, но почетное место в пантеоне американских прозаиков, специализирующихся на дорстепперах (так в США называют толстые романы, которые можно подкладывать под дверь, чтобы она не закрывалась).

<...>

О чём «День независимости»

Фрэнк Баскомб слегка заматерел, вернулся в родной штат Нью-Джерси и переквалифицировался в агенты по недвижимости. Он всё ещё разведён, всё ещё не нашел себя, но всё ещё не унывает. Пол, пятнадцатилетний сын Фрэнка, ворует презервативы в аптеке, огрызается и завёл привычку лаять на окружающих. Действие романов Форда часто происходит во время праздника: на сей раз это заглавный День независимости, когда Фрэнк вместе с сыном отправляется в Коннектикут, пытаясь по ходу поездки спасти жизнь Пола, которая явно катится под откос.

«День независимости» — обычный для Форда коан, медитация о том, как в современном мире соотносятся ответственность и независимость. Фрэнк пытается найти это соотношение как человек, как гражданин, как отец, обращаясь за помощью к томику оптимистического фаталиста Ральфа Уолдо Эмерсона «Доверие к себе».

Баскомб — рассказчик из категории «язык без костей»: он обо всём высказывается, все комментирует. Важное в его повествовании перемешивается с третьестепенным, балабольство — с житейской мудростью, ирония — с неподдельным трагизмом. Из этой смеси и состоит роман Форда, который в The New York Times назвали «увлекательной томографией контуженой американской души». Тягучий и неповоротливый на первый взгляд, он оказывается в равной степени сардоническим и добродушным наблюдением за простой, но оттого не менее поразительной человеческой натурой».

Егор Михайлов,
афишаDaily

Читать фрагмент

Лето плывет над тихими зелёными улицами Хаддама, словно сладкий бальзам, изливаемый беспечным и томным богом, и весь мир настраивается в тон своим таинственным гимнам. Ранним утром тенистые лужайки расстилаются спокойно и влажно. Снаружи, с мирной утренней Кливленд-стрит, до меня доносится топоток одинокого бегуна, спускающегося мимо моего дома по склону холма к Тафт-лейн, чтобы пересечь её и выскочить на сырую траву Хорового колледжа. В негритянском районе сидят на верандах мужчины с подвёрнутыми выше носков штанинами, они попивают кофе, наслаждаясь успокоительным, понемногу крепнущим теплом. Помехи браку (4–6 классы) покидают свои спальни в средней школе, оцепенелые, с сонными глазами, желающие вернуться в постель. А между тем на установленной посреди зелёного футбольного поля платформе начинает, убыстряя темп, маршировать наш студенческий оркестр, ибо до 4-го осталось только два дня. «Бум-Хаддам, бум-Хаддам, бум-бум-бу-бум, Хаддам-Хаддам, всем наподдам! Бум-бум-бу-бум!»

Я знаю, небо над побережьем повсюду подёрнуто дымкой. Близится жара, мои ноздри улавливают её металлический запашок. На горизонте собираются над горами первые тучи летней грозы, а ведь там, где живут они, жарче, чем у нас. С далекой магистрали «Амтрак» доносится, если дует правильный ветерок, стук колес — это мчит в Филадельфию «Особый коммерческий». И с тем же ветерком приплывает, одолев мили и мили, солёный запах моря и смешивается с ароматами раскидистых рододендронов и последних стойких азалий лета.

Но на моей улице, в первом тенистом квартале Кливленд, царит сладостная тишина. Слышно лишь, как где-то по соседству кто-то усердно стучит по подъездной дорожке мячом: скрип кожи… дыхание… смешок… кашель… «Отлиии-чно. Вот тааак». Совсем не громко. В двух домах от моего, перед дверью Замбросов, заканчивает тихий перекур бригада дорожных рабочих; скоро их механизмы снова залязгают и снова поднимется пыль. Этим летом у нас обновляют дорожное покрытие, тянут новую «магистраль», заново обкладывают дерном «нейтраль», ставят новый бордюрный камень — и всё это на доллары, которые мы с гордостью отдаем налоговой службе. Рабочие, уроженцы Кабо-Верде и лукавые гондурасцы, набраны в двух городках победнее, расположенных к северу от нас, в Сарджентсвилле и Литтл-Йорке. Молча глядя перед собой, они сидят рядом со своими жёлтыми тракторами-погрузчиками, трамбователями и канавокопателями, их глянцевые личные автомобили — приземистые «камаро» и «шеви» — стоят за углом, подальше от пыли, немного позже их накроет тень.

И неожиданно начинают звонить колокола Святого Льва: дон, дон, дон, дон, дон, дон, а следом слышится сладостный, весёлый, наставительный утренний призыв далекой церкви Уэсли: «Пробудись, ты, что будешь спасен, пробудись, сбрось с души твоей сон».

Начало хорошее, однако не так уж здесь всё и кошерно. (А когда что-нибудь бывает абсолютно кошерно?)

Вот, скажем, меня, Фрэнка Баскомба, в конце апреля оглоушили на Кулидж-стрит. Я воодушевлённо топал по ней к дому после того, как закрылся при наступлении сумерек наш риелторский офис, ощущение одержанной победы наполняло лёгкостью мой шаг, я надеялся поспеть к вечерним новостям, а из-под мышки у меня торчала бутылка «Редерера» — подарок благодарного владельца дома, которому я помог сделать хорошие деньги. Трое молодых парней, одного — азиата — я вроде бы где-то видел, но имя его назвать впоследствии не смог, зигзагами неслись на велосипедах по тротуару, один из них огрел меня по голове здоровенной бутылкой «коки», и они укатили, регоча. Ничего у меня не отняли, ничего мне не сломали, всего лишь сбили с ног, и я минут десять просидел как дурак на траве, и никто меня в кружившем перед глазами сумраке не замечал.

Позже, в начале мая, дом Замбросов и ещё один обчистили дважды за одну неделю (в первый раз грабители кое-что прозевали — ну и вернулись).

А потом, тоже в мае, единственного у нас чернокожего агента, Клэр Дивэйн, женщину, с которой меня два года назад связывали недолгие, но пылкие «отношения», к общему нашему потрясению, убили близ Хайтстауна, на Грейт-Вудс-роуд, в кооперативной квартире, которую она собиралась показать возможным покупателям. Связали, изнасиловали и зарезали. Следов никаких не осталось, только у входа в квартиру лежал на паркете розовый клейкий листок с записью, сделанной её петлистым почерком: «Семья Лютер. Только что начали осмотр. Дом середины 1890-х. 3 часа дня. Не забыть ключ. Обед с Эдди». Эдди был её женихом.

Плюс падение цен на недвижимость гуляет ныне меж деревьями, как туман без запаха и цвета, оседающий в тихом воздухе, и все мы им дышим, все ощущаем его, хотя последние наши достижения, коим полагалось бы цену повышать, — новые патрульные машины, новые пешеходные переходы, опрятно подстриженные деревья, упрятанные под землю электрокабели, подновленная оркестровая раковина, планы парада 4 июля — делают всё возможное, чтобы угомонить наши тревоги, убедить, что это и не тревоги вовсе или, по крайней мере, не наши, а общие, то есть ничьи, а наша задача — не сбиваться с верного пути, держать оборону и помнить о цикличности всего сущего, ведь это и есть главные достоинства нашей страны, и думать как-то иначе значит отступаться от оптимизма, быть параноиком и нуждаться в дорогом «лечении» где-нибудь за пределами штата.

Но на практике, даже помня, что одно событие редко становится непосредственной причиной другого, последние происшествия важны для города, для местного духа, они снижают нашу ценность на рынке. (Иначе с чего бы цены на недвижимость считались показателем национального благосостояния?) Если, к примеру, курс акций здоровой во всех иных отношениях компании, производящей угольные брикеты, резко идет вниз, компания реагирует на это со всевозможной быстротой. Её «люди» после наступления темноты задерживаются на работе на целый дополнительный час (если, конечно, их уже не поувольняли); мужчины возвращаются домой ещё более усталыми, чем обычно, цветов с собой не приносят и дольше стоят в фиалковых сумерках, глядя на ветви деревьев, давно уже нуждающихся в опрятной подрезке, с детишками своими разговаривают без прежнего добродушия, позволяют себе перед ужином выпить в компании жены лишний коктейль, а потом просыпаются в четыре утра и обнаруживают, что мыслей у них в голове осталось раз, два и обчёлся и ни одной приятной среди них нет. Только тревожные.

Вот это и происходит в Хаддаме, где всё вокруг — вопреки упоительности нашего лета — проникнуто новым ощущением бешеного мира, раскинувшегося прямо за чертой города, несчётными опасениями наших горожан, для которых, уверен я, эти чувства так и останутся непривычными: бедняги умрут раньше, чем успеют приладиться к ним.

Печальная, разумеется, черта взрослой жизни состоит в том, что ты видишь, как появляется на горизонте и надвигается на тебя именно то, с чем тебе никогда не свыкнуться. Ты усматриваешь в этом большую проблему, которая жуть как тревожит тебя, ты принимаешь меры, и особенно меры предосторожности, настраиваешься на правильный лад; ты говоришь себе, что должен изменить всю методу твоих действий. Но не изменяешь. Не можешь. Слишком поздно уже, а почему — непонятно. А может быть, всё ещё и хуже: может быть, запримеченное тобой издали — это вовсе не то, что пугает тебя, а его последствия. И то, чьего пришествия ты так боялся, давно уже поселилось тут, рядышком с тобой. Это схоже по духу с пониманием, что никакие великие новые успехи медицинской науки никому из нас пользы не принесут, хоть мы и радостно приветствуем их и надеемся, что вакцина подоспеет вовремя, что всё ещё сложится ничего себе. Да только и этот оборот уже запоздал. И жизнь наша закончилась, хоть мы того пока и не знаем. Прошляпили мы её. А как сказал поэт, «то, как мы упускаем настоящие наши жизни, это и есть жизнь».

Перевод с английского Сергея Ильина

Рекомендуем обратить внимание