Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

CLOSED

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / американская литература

icon Кофемолка

Ground Up

book_big

Издательство, серия:  CORPUS,   Астрель,   АСТ 

Жанр:  ПРОЗА,   американская литература 

Год издания: 2010 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Латвия, США

Переводчики:  Идова, Лиля,   Идов, Михаил 

Мы посчитали страницы: 416

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Оформление: Частичная лакировка

Измеряли линейкой: 185x135x20 мм

Наш курьер утверждает: 356 граммов

Тираж: 3000 экземпляров

ISBN: 978-5-271-24548-0

buy не можем раздобыть »

Закончился тираж... но не надежды на переиздание :)

Молодые супруги Марк и Нина живут в Нью-Йорке и ведут довольно беззаботный образ жизни. Нина занимается фотографией, а Марк пишет рецензии на романы молодых авторов в литературный журнал "Kirkus Reviews". Но однажды они решают, что настала пора заняться настоящим делом и открывают уютное кафе в духе венских традиций под названием "Кольшицкий" (в честь Георга Франца Кольшицкого - владельца первой в Вене кофейни), где кофе подают на серебряном подносе с печенюшкой и стаканом сельтерской, где пирожные готовит гениальный кондитер, где бариста величают кофемейстерами, а среди кофейных напитков есть айшпеннер и меланж. Но оказывается, что нью-йоркцам больше по душе однодолларовый кофе, где молока и сахара больше, чем самого кофе, и даже творческая интеллигенция не спешит сделать это изысканное заведение постоянным местом своих встреч.

Фото с презентации книги в московской кофейне CoffeeBean

Книга была написана по-английски (оригинальное название -"Ground Up"), но на русский язык переведена самим Михаилом Идовым и его женой Лилей Идовой.

Из предисловия к русскому изданию:

Любой перевод — пересадка лица. В лучшем случае у пациента будут нос, рот, губы и т. д. Именно этими очевидными и объективными критериями (ноздри две? порядок!) измеряется успех операции; о красоте говорить бессмысленно. Красота не имеет отношения к выживанию. Венеры не выйдет, и ладно — главное, чтобы не вышла Дора Маар.

В случае автоперевода неминуемо возникает соблазн, закончив основную операцию, заняться косметической. В конце концов, странно думать о собственном тексте как о неприкасаемом первоисточнике. Особенно когда сам еще пару месяцев назад бесил редакторов и корректоров нескончаемыми поправками. (Я чуть не задержал публикацию, когда понял, что одна второстепенная героиня должна в ходе званого ужина съесть не «пригоршню», а «косяк» килек.)

И тем не менее «Кофемолка» — роман переводной, и ничто этого не изменит. Он написан на английском языке потому, что не мог быть написан ни на каком другом. Основная его коллизия совершенно чужда русскому складу ума. Если бы я был русским писателем, то едва ли решился бы дебютировать романом о супружеской паре, мечтающей открыть свое кафе. В России «лишних людей» не гложет тяга к малому предпринимательству. Равно как и к литературе об оном. Рискнуть писать такое на языке, в котором существует непереводимое слово «мелкотемье», себе дороже.

Если переписывать, то все. Так что я и моя жена Лили, ответственность с которой за этот перевод я делю пополам, не изменили ничего.

Зато я могу рассказать вам, что именно в русский текст не вошло. Если учесть, что каждая расписка в несостоятельности переводчика есть завуалированный комплимент автору, то ругать себя при таком раскладе я могу бесконечно.

В том, что вы прочтете, по моим подсчетам, осталось процентов семьдесят пять от оригинала. Пересадки не пережила масса дорогих мне каламбуров. Организм пациента отторгнул все попытки перевести рэп во второй главе. Два стихотворных экспромта, которыми при очень разных обстоятельствах обмениваются Марк и Нина, заметно потеряли в изяществе, а тексты песен Вика Фиоретти, наоборот, звучат недостаточно отвратно...

...Я попытался частично сгладить самые острые углы при помощи излюбленного переводческого приема — поучительных сносок. Некоторые из них написаны несколько более задиристым слогом, чем тот, который предполагает традиция; зачастую в нагрузку к необходимой информации идет совершенно не обязательное авторское мнение. Это единственное место, в котором я поддался вышеупомянутому соблазну — «мой роман, что хочу, то и ворочу». Ключ к этим сноскам прост: имеет смысл представить, что они написаны не автором и не переводчиком, а рассказчиком. Не зря же Марк Шарф потратил четыре года на филологическом в Чикаго, изучая русский язык.

Фрагмент из книги:

— Начнем с регламента, — сказал я, катая толстую ручку по нетронутому листу бумаги. — Мораторий на Фрейда, Моцарта и все, что напрямую указывает на Вену.

Мы с Ниной сидели в «Буона Тацца» на углу Амстердам и 85-й, очередном донельзя американизированном кафе из тех, что мы так легко могли бы затмить. Последнее время мы завели привычку ходить в такие места по всему Верхнему Вест-Сайду: частично — чтобы раззадорить нашу собственную волю к действию, частично — чтобы вызубрить, чего именно избегать. Я размешивал второй пакетик сахара в невероятно горьком маккиато; Нина одновременно пила «Красный глаз», обычный кофе с влитым в него эспрессо, и бурду на водочной основе под названием «Суперкреольская Кровавая Мэри».

— Ну-ка, — сказала Нина. — Ну-ка, ну-ка, ну-ка: кафе «Регламент».

— Не-а, слишком претенциозно.

— Кафе «Яремная Вена».

— Давай также откажемся от каламбуров. Нам нужно что-то более утонченное.

— Но менее утонченное, чем Моцарт?

— Каждое венское кафе зациклено на Моцарте. Господи, в десяти кварталах от нас кафе «Моцарт», настоящая помойка.

— О'кей, давай обойдемся вообще без слов.

— К чему ты клонишь?

Нина схватила ручку и, со сверкающими озорством глазами, нарисовала элегантную эмблемку.

— А-а, «Старбакс». Отвратительно. Ты меня доконаешь.

— Я протянул руку и экспроприировал «Суперкреольскую Кровавую Мэри», украшенную волосатым стручком окры.

— За все хорошее.

Выдумывать и отвергать названия для кафе было интереснее, чем давать имя ребенку. Для неглупой пары выбор имени — процесс не созидания, а скорее тупого и безжалостного отстругивания: после того как вы откажетесь от банальностей вроде Джоша и Софи, люмпенских отклонений от оных, названий штатов и фруктов, псевдовосточных премудростей и рок-н-ролльных ужасов типа «Пилот Инспектор», у вас останется всего три-четыре приемлемых варианта. Назвать кафе, наоборот, означало совершить творческий акт на глазах у незнакомцев, создать короткий текст, которому гарантированы публикация и внимание. Ни агента, ни редактора, ни даже проверки правописания. (Клянусь — на давно облагороженном отрезке Хаустон-стрит есть одно заведение, чья дорогая, солидная неоновая вывеска гласит: «Прачишная».) В некотором смысле эта задача была и более ответственной. Наградив ребенка именем Гейлорд или Цецилия, вы всего лишь усложните его жизнь. Неправильно назвав кафе, вы изуродуете свою.

Нина отхлебнула «Красного глаза».

— Какая мерзость. Прямо чувствуешь вкус гущи, впекшейся в фильтр с прошлой недели.

— Не говори. Что им, трудно сделать промыв в конце смены? — Промыв, как я узнал днем раньше из безграмотной книженции «Как стать владельцем кафе», — это процедура, при которой вы прогоняете эспрессо-машину с резиновой пробкой в фильтре; кипяток льется обратно в трубы и вымывает оттуда накопившийся мусор.

— Кафе «Промыв»?

— Нет.

Нам нужен был компактный таксономический хит. Название, которое не только зазывало бы посетителей, но и сразу давало представление о владельцах. Что-то вроде «Этой кофейней владеют и управляют умные, но приветливые люди, которые хоть и не слепо следуют венской традиции кофейного дома, тем не менее считают, что она превосходит свои парижский и римский эквиваленты». Только чуть покороче.

— Давай выберем что-нибудь простое и односложное, — предложил я.

— Да, это, кажется, все еще в моде, — без энтузиазма отозвалась Нина.

В начале десятилетия нью-йоркские едальни захлестнула и пока еще не отпустила волна ложной скромности. Теперь половина ресторанов назывались пресными букварными существительными типа хлеб или поле, что должно было передавать две взаимоисключающие идеи: а) смиренную скромность и б) величие столь сокрушительное, что названия вообще не требуется. Это была более мягкая разновидность феномена Безымянного Бара, из-за которого юноши в костюмах-тройках уже не первый год царапались в двери закрытых бодег и ларьков по всему Нижнему Ист-Сайду.

— А что, по-моему, хорошая идея, — сказал я. — Просто выдох. Последнее слово изнемогающего кофемана. Чашка. Кружка. Пышка. Сушка. Торт. Порт. Корт. Сорт. Куб. Боб.

— Дуб, — сказала Нина. — Лоб. Отдай мне мою «Суперкреольскую Кровавую Мэри». А как все-таки насчет человеческого имени? Разумеется, не моего или твоего.

— Разумеется. — Любые вариации вокруг «Марка и Нины» или «Шарфа и Ляу» исключались из-за заведомой пошлости самой идеи. Мы не были ни парочкой хиппи, открывающей макробиотический тофу-бар с приклеенным к дверям расписанием классов йоги, ни Дональдом и Иваной Трамп.

— Произвольное континентальное имя. Сибил там или Фриц.

— Боюсь, «Фриц» еще не полностью реабилитирован. А «Сибил» звучит как «дебил».

— Ох, ну ты понимаешь.

Мне казалось, что я уже знаю нужное нам слово, — я только не был уверен, что оно существует. Возможно, его придется выдумать. Я пытался нащупать этакий уютный комок букв, нечто обжитое, устоявшееся, обтреханное даже слегка; почти, но не совсем старомодное; в меру, но не чересчур экзотическое; восточноевропейское, но без советского китча; литературное, но без зауми; нечто, я бы даже сказал, плохо запоминающееся — или, вернее, запоминающееся именно своим нежеланием западать в память. Нечто не слишком сладкозвучное, с зернистой, наждачной фактурой, с польской парой запасных «з» или «ш» или швабским тромбом из четырех согласных посередине. Внезапно я вспомнил имя, которое подходило под все эти определения. Оно выпрыгнуло на меня из недавно прочитанной книги Гарольда Зегеля «Остроумцы венской кофейни, 1890–1938» (вторая дата была разумным моментом, чтобы перестать остроумничать).

— «Кольшицкий»?

Георг Франц Кольшицкий не был одним из остроумцев. Он был всего лишь изобретателем самой кофейни. Украинский казак по рождению, поляк по месту жительства (его настоящее имя было либо Юрий Францевич, либо Францишек Ежи), Кольшицкий стал военным героем Австрии в 1683 году, когда он выбрался из окруженной Вены через кольцо турецких войск, переодетый в феску и оттоманскую форму, и вернулся с подкреплением. Когда янычары отступили, у него хватило ума потребовать в награду мешки с «фуражом для верблюдов», брошенные врагом. Будучи человеком дела, Кольшицкий якобы незамедлительно открыл первое в Вене кафе на трофейных зернах. Отчасти Пол Ревир, отчасти Джонни Яблочное Семечко и отчасти основатель «Макдональдса» Рэй Крок, он был героем, аферистом, мародером и предпринимателем одновременно. Мне он нравился.

Растянулась пауза, прерываемая только неэстетичным звуком Нининой соломинки, втягивающей остатки «Кровавой Мэри». Красноватый лед побледнел. Порыв ветра опрокинул карточку с напитками дня.

— Кхм, — сказал я. — Так Кольшицкий или не Кольшицкий?

— Право, не знаю. Там довольно неудачное сочетание звуков.

— Ладно тебе. Что мы, в пятом классе, что ли?

— Мы нет, — сказала Нина. — Но весь остальной мир — вполне возможно.

Рекомендуем обратить внимание

Рецензии

  • Я заслужил Нью-Йорк (интервью с Михаилом Идовым, "Букник")

    2010-07-21

    Корреспондент «Букника» поговорила с нью-йоркским журналистом и писателем Михаилом Идовым о жизни в Америке и русских эмигрантах, журналистике и драматургии и о правде и вымысле в литературе.