Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

 Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 Захаживайте в гости:

 www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / американская литература

icon И эхо летит по горам

And The Mountains Echoed

book_big

Издательство, серия:  Фантом Пресс,   The Best of Phantom 

Жанр:  ПРОЗА,   американская литература 

Год рождения: 2012 

Год издания: 2016 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Афганистан, США

Переводчики:  Мартынова, Шаши 

Мы посчитали страницы: 448

Тип обложки: 7Б - Твердый переплет. Плотная бумага или картон. Покрытие Soft Touch.

Оформление: Без иллюстраций

Измеряли линейкой: 205x135x30 мм

Наш курьер утверждает: 420 граммов

Тираж: 6000 экземпляров

ISBN: 978-5-86471-672-4

18 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

За пределами знания о злодеянии и добродетели есть поле. Я жду тебя там.

Джалаладдин Руми, XIII век


Если сложить все года, прожитые персонажами довольно скромной по объему книжки, повествование растянется на несколько веков. История любого полновесна и самоценна. Каждой достаточно для отдельного романа. Однако же перфекционист Хоссейни достал из рукава все судьбы разом и сплел сложнейшее повествование из континентов, наций и десятилетий. А в центре него — Афганистан. Уже 35 лет в стране идет гражданская война. Но автор не пошел по проторенной дорожке описания трудностей военного времени. Хоссейни написал книгу не о личности или народе, а о человечестве.

В начале было горе. Для десятилетнего Абдуллы нет ближе существа, чем малышка Пари. Она для него и сестра, и ребенок, и друг. Его семья, его сердце. Но отец детей Сабур продает Пари богатым людям. Для Абдуллы у него один наказ: "Не плачь, я не потреплю слез". Поступок Сабур объясняет притчей о Бабе Аюбе, который отказался от любимого ребенка ради его же счастья. "Жестокость и благодеяние — оттенки одного цвета". Но в сказке дэв награждает Бабу Аюба забвением. Героям Хоссейни предстоит нести свою муку дальше. Положительных персонажей в романе нет. Все проходят через трудности и совершают зло, часто непоправимое. Потому что "невозможно противоположные истины могут уживаться в одном человеке". Все непросто вообще, а у Хоссейни — особенно.

Халед Хоссейни "на мягких лапах" расширяет знания читателя о прежде закрытой и до сих пор опасной стране. Помогает разглядеть в афганцах близких соседей, у которых есть американский автомобиль, и русский хлебозавод, и интернациональный футбол, и французская жена. Это гармонично сосуществует с тандыром, мушмулой, Руми, феями-пари и демонами-дэвами. В романе нет нарочитого этнического колорита, когда в каждой строке — витиевато об афганских бабе и биби, кушающих во время ифтара кускус. Хоссейни пишет свой народ легкими штрихами. Афганистан изображен невероятно многогранно. Жизнь в деревне Шадбаг традиционна и полностью подчинена природному ритму. Так, зима здесь — живое существо, каждый год собирающая дань замерзшими младенцами. А кабульская поэтесса Нила, напротив, нарушает все вековые устои, дерзит, пьет и слушает джаз. 

Роман наполнен любовью. Но любви, если всмотреться, отведена непривычная роль. Она — прекрасное чувство, но герои обязаны от нее отказаться. Халед Хоссейни написал восточную сказку о том, что нужно смириться перед долгом и так обрести человеческое достоинство. Найти себя в готовности разделить с кем-то не свою, а его жизнь. "Бывает так, что лишь после того, как прожил жизнь, осознаешь, что имел назначение, причем такое, что и не приходило тебе в голову". Западному читателю вдруг продемонстрировали то, что сам он оставил в Средневековье и о чем иногда нет-нет, да и затоскует. Рыцарство, служение, самоотречение. И неизбежный конфликт между чувством долга и личным чувством.

(из рецензии Елены Сергиевой на libs.ru)

 

Созерцательный, неторопливый и в то же время стремительный роман, щедро и откровенно выплескивающий эмоции на читателя. Каждый характер здесь целая вселенная, полная обаяния. Книга Хоссейни – как афганский ковер, сотканный вручную: тончайшие нити сплетаются в сложный и прекрасный рисунок человеческих ошибок и побед, вины и прощения, сексуальности и невинности, братства и дружбы, радости и грусти, красоты людей и уродства нищеты. И при том в книге нет и намека на сладкую сентиментальность, здесь истинная поэзия укрывает столь же истинную жестокость реальной жизни. Хоссейни словно пропускает жизнь через призму своего мастерства,  и мы любуемся потрясающим спектром, которым разворачивается его роман. 

  Austin Chronicle


Как скульптор, работающий с податливым материалом, Хоссейни мягко формует отдельные части своей большой литературной композиции, а затем соединяет их в одно целое. Это роман о семье – в глобальном смысле. Здесь есть большие семьи, есть маленькие, но они одинаково сплетены  из тонких, с виду хрупких, но очень крепких нитей. Смысл истории Хоссейни прост и сложен одновременно: то, как мы заботимся о дорогих нам людях, в конечном счете и является нашей сутью.   

New York Daily News

 

Фрагмент из книги:

Парвану совсем не ждали.

Масума уже родилась и извивалась тихонько на руках у повитухи, и тут ее мать закричала, и макушка другой головы раздвинула ее вторично. Рождение Масумы обошлось без происшествий. Ангел, сама себя родила, — скажет потом повитуха. Роды Парваны обернулись для матери долгой агонией, а для младенца — коварством. Повитухе пришлось высвобождать ее из пуповины, что намоталась вокруг Парваниной шеи, будто в убийственном припадке ужаса разлуки. В худшие времена, когда Парвану затапливает поток отвращения к себе, она думает, что, быть может, пуповина знала, что делала. Знала, какая половина — лучшая.

Масума кормилась по расписанию, спала вовремя. Плакала, лишь если просила покормить или помыть. Когда не спала, была игрива, добродушна, легко радовалась — словом, спеленутый кулек смешков и счастливого писка. Любила посасывать погремушку.

Какое разумное дитя, говорили вокруг.

Парвана же была тираном. На мать она обратила всю мощь своей деспотии. Отец же, ошарашенный истеричностью дитяти, забрал Наби, старшего брата младенцев, и сбежал ночевать к своему брату. Для матери девочек ночи превратились в мученье эпических масштабов, прерываемое краткими мгновеньями нервного сна. Она качала Парвану и ночи напролет расхаживала с нею на руках. Баюкала ее, пела ей. Морщилась, когда Парвана драла ей натертую, распухшую грудь и впивалась деснами в сосок так, будто желала добраться до молока в самых костях материных. Но корми не корми, все без толку: даже на полный желудок Парвана билась и орала, глухая к мольбам матери.

Масума наблюдала за всем этим из своего угла комнаты задумчиво, бессильно, будто с жалостью к матери и ее тяготам.

С Наби все было совсем иначе, — сказала как-то мать отцу.

Со всяким ребенком иначе.

Этот меня убивает.

Пройдет, — сказал отец. — Как дурная погода.

И прошло. То были, может, колики или еще какая безобидная хворь. Но поздно. Парвана уже заработала свою славу.

Как-то вечером в конце лета, когда близнецам было по десять месяцев, шадбагские селяне собрались вместе после чьей-то свадьбы. Женщины лихорадочно сооружали на тарелках горы воздушного белого риса, припудренного шафраном. Резали хлеб, соскребали рисовую корку со дна котлов, передавали блюда с жареными баклажанами, заправленными йогуртом и сушеной мятой. Наби играл на улице с мальчишками. Мать двойняшек восседала вместе с соседями на ковре, постеленном под великанским сельским дубом. Время от времени поглядывала на дочерей, как те спят рядышком в тени.

За чаем после трапезы младенцы пробудились от дневного сна, и почти тут же кто-то подхватил Масуму на руки. Весело передавали ее по кругу — от двоюродной сестры к тетке, а от той — к дяде. Качали на коленях, усаживали так и эдак. Множество рук щекотали ей мягкий животик. Множество носов терлось о ее носик. Все захохотали, когда она схватила игриво за бороду муллу Шекиба. Восхищались, какая она веселая да общительная. Поднимали ее кверху, радовались розовым щечкам, сапфировым голубым глазам, изящному разлету бровей — предвестникам ослепительной красоты, какой отмечена будет она, не пройдет и нескольких лет.

Парвана осталась лежать у матери на коленях. Масума блистала, а Парвана молча смотрела, словно бы изумленно, как зритель среди восхищенной толпы, не понимающий, с чего вдруг такая суматоха. Временами мать поглядывала на нее и нежно сжимала ее крошечную ножку, почти извиняясь. Когда кто-то заметил, что у Масумы режутся два зуба, мать Парваны робко вставила, что у Парваны уже три. Но никто не обратил внимания.

Когда девочкам было по девять, семья собралась в доме Сабура — на ранневечерний ифтар, разговляться после Рамадана. Взрослые уселись кру́гом на подушках и загалдели. Чай, добрые пожелания и сплетни передавали друг другу равной мерой. Старики перебирали четки. Парвана сидела тихонько, счастливая мыслью, что дышит одним с Сабуром воздухом, что на виду она у его темных совиных глаз. Не раз в тот вечер бросала она взгляды на него. Глядела на него, когда он грыз сахар, почесывал гладкий склон лба или оживленно смеялся над словами пожилого дядюшки. А если перехватывал ее взгляд — однова или дважды, — отводила она глаза и вся деревенела от смущения. Коленки у нее тряслись. Рот пересыхал так, что еле могла говорить.

Парвана думала о блокноте, что спрятала дома, под грудой своих вещей. Сабур вечно рассказывал истории — сказки, густо населенные джиннами, феями, демонами и дэвами; частенько сельские дети собирались вокруг и слушали в полной тишине, как он выдумывает им сказки. И вот, примерно полгода назад, Парвана подслушала, как Сабур сказал Наби, что надеется когда-нибудь записать свои истории. Сразу после этого Парвана оказалась с матерью на базаре в другом городе, и там, на лотке со старыми книгами, нашла красивый блокнот с хрустящими линованными страницами, в толстой темно-коричневой коже с тисненой кромкой. Взяла его в руки, зная, что мать не сможет его купить. А потом улучила миг, когда торговец отвернулся, — и быстро засунула блокнот себе под свитер.

Но с тех пор прошло полгода, а Парвана все никак не отваживалась подарить блокнот Сабуру. Ее охватывал ужас при мысли, что он может обсмеять ее или углядеть в подарке его истинный смысл и вернуть подношение. Поэтому каждую ночь, лежа на койке, тайком сжимала она блокнот под одеялом, водила кончиками пальцев по тиснению на коже. И каждую ночь обещала себе: Завтра, завтра подойду к нему.

В тот вечер после ифтара дети выбежали на двор играть. Парвана, Масума и Сабур по очереди качались на качелях, которые отец Сабура подвесил к могучей ветви громадного дуба. Пришел Парванин черед, но Сабур все забывал ее раскачивать, потому что был занят — рассказывал очередную историю. На сей раз — о великанском дубе, который, по его словам, обладал волшебной силой. Если есть у тебя желание, надо встать перед дубом на колени и нашептать его. И если дерево согласится его выполнить, оно сбросит тебе на голову ровно десять листьев.

Когда качели почти остановились, Парвана повернулась к Сабуру и собралась попросить его качать еще, но слова умерли у нее в глотке. Сабур и Масума улыбались друг другу, а у Сабура в руках Парвана увидела блокнот. Ее блокнот.

Я его нашла у нас дома, — сказала потом Масума. — Это твой? Я тебе отплачу как-нибудь, честное слово. Тебе же не жалко, правда? Я просто подумала, что он Сабуру отлично подойдет. Для его историй. Видела, какое у него лицо сделалось? Видела, Парвана?

Парвана сказала, что нет, ей не жалко, но внутри у нее все рухнуло. Опять и опять представляла она, как Сабур и ее сестра улыбались друг дружке, какими взглядами обменялись. Парвана могла раствориться в воздухе, как дух из Сабуровых сказок, настолько они оба не обращали на нее внимания. Это поразило ее до печенок. Той ночью рыдала она тайком, лежа на своей койке.

Когда им с сестрой исполнилось одиннадцать, до Парваны не по годам рано дошел смысл странного поведения мальчиков, когда те рядом с девочками, которые им втайне любы. Она замечала это особенно ясно, когда они с Масумой ходили из школы домой. Школа на самом деле была задней комнатой сельской мечети, и, кроме слов Корана, мулла Шекиб учил каждого ребенка в деревне читать и писать, а также наказывал зубрить стихи. Шадбагу повезло на малика, говорил девочкам отец. По дороге с уроков близнецы частенько нарывались на мальчишек, которые сидели на стене. Девочки проходили мимо, а мальчишки то выкрикивали гадости, то кидались камешками. Парвана обычно орала в ответ и отвечала на их камешки булыжниками, а Масума всегда тянула ее за локоть и говорила разумно, что лучше бы им поскорее пройти и не злиться. Однако Масума понимала неверно. Парвана сердилась не потому, что мальчишки швыряют камни, а потому, что швыряют их лишь в Масуму. Знала Парвана: все это показное зубоскальство тем разнообразнее, чем глубже их страсть. Знала, что за грубыми шутками и похотливыми ухмылками таится ужас перед Масумой.

И вот однажды кто-то метнул не камешек, а булыжник. Он подкатился к сестриным ногам. Масума подняла его, и мальчишки заржали и принялись тыкать друг друга локтями. Каменюка была обернута бумажкой, а ее держала резинка. Отошли близнецы на безопасное расстояние, и Масума развернула бумажку. Обе прочли записку:

Клянусь, с тех пор, как увидал Твой лик,

весь мир — подделка, измышленье.

Сад растерялся — где бутон, где лист.

И смута среди птах — где семя, где силки.

Стих Руми, из тех, что преподал им мулла Шекиб.

Ты смотри, умнеют, — хихикнула Масума.

Ниже, под стихотворением, мальчишка написал: «Хочу на тебе жениться». А еще ниже нацарапал постскриптум: «У меня есть двоюродный братец, подойдет твоей сестре. Идеальная пара. Оба могут пастись на дядином поле».

Масума порвала записку надвое.

Не обращай внимания, Парвана, — сказала она. — Они придурки.

Недоумки, — согласилась Парвана.

Каких же усилий потребовала ее приклеенная ухмылка. Сама по себе записка была мерзкой с избытком, но больно-то стало от Масуминого ответа. Мальчишка не указал, кому из них двоих это послание, однако Масума походя решила, что стихи — это ей, а двоюродный братец — Парване. Впервые увидела себя Парвана глазами сестры. Увидела, во что ставит ее сестра. И так же — все остальные. Опустошили ее слова Масумы. Размозжили.

Ну и вдобавок, — добавила Масума, пожав плечами и улыбнувшись, — я уж отдана.

Рекомендуем обратить внимание