Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

CLOSED

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

ПРОЗА / немецкая литература

icon Фотокамера

Die Box: Dunkelkammergeschichten

book_big

Издательство, серия:  CORPUS,   Астрель,   АСТ 

Жанр:  ПРОЗА,   немецкая литература 

Год издания: 2009 

Язык текста: русский

Язык оригинала: немецкий

Страна автора: Германия

Переводчики:  Хлебников Борис 

Мы посчитали страницы: 288

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Измеряли линейкой: 172x132x16 мм

Наш курьер утверждает: 240 грамм

Тираж: 5000 экземпляров

ISBN: 978-5-17-060858-4

9.50 руб.

buy не можем раздобыть »

разлетелись новогодними подарками :)

«Фотокамера» продолжает автобиографический цикл Гюнтера Грасса, начатый книгой «Луковица памяти». Однако на этот раз о себе и своей семье писатель предпочитает рассказывать не от собственного имени — это право он делегирует своим детям. Грасс представляет, будто по его просьбе они готовят ему подарок к восьмидесятилетию, для чего на протяжении нескольких месяцев поочерёдно собираются то у одного, то у другого, записывая на магнитофон свои воспоминания. Ключевую роль в этих историях играет незаурядный фотограф Мария Рама, до самой смерти остававшаяся близким другом Грасса и его семьи. Её памяти и посвящена эта книга.

Фрагмент из книги:

Сидя за столом, можно отвлечься, посмотреть в окно на слегка холмистый ландшафт по обоим берегам канала Эльба-Траве, окаймлённого старыми тополями, которые, согласно бюрократическому заключению, сочтены чужеродными для местного биотопа, а потому вскоре будут спилены.

В большой кастрюле дымится чечевичная похлёбка; гостеприимный отец долго вываривал бараньи рёбрышки на медленном огне, затем приправил похлебку майораном. Так было всегда: отец любит готовить для большого количества едоков. Склонность к эпическому размаху сам он именует попечительством. Орудуя половником, отец справедливо отмеривает в каждую тарелку порцию за порцией и повторяет одно из любимых присловий: «Еще библейский Исав продал свое первородство за чечевичную похлебку». После обеда отец уйдёт, чтобы уединиться в мастерской, где его подхватит текущая вспять река времени, или подсесть к жене на садовую скамейку.

На дворе весна. Но дома ещё работает отопление. После чечевичной похлёбки у братьев и сестер есть выбор между бутылочным пивом и свежим яблочным соком. Лара пытается рассортировать принесённые фотографии. Но пока для начала не всё готово. Георг, которого домашние зовут Жоржем, занят своими профессиональными обязанностями: по просьбе отца он расставляет на столе микрофоны для магнитофонной записи, пробует их и, похоже, остается доволен. Итак, слово — детям!

Тебе начинать, Пат! Ты у нас самый старший.

Ну да, ведь ты родился на целых десять минут раньше Жоржа.

Ладно. Долгое время нас было только четверо. Мне бы хватило и этого; впрочем, никто не спрашивал, хотим ли мы, чтобы нас стало больше двух, трёх, а потом и четырёх. Даже каждому из нас, близнецов, второй казался порой лишним.

А ты, Лара, больше всего мечтала о собачке и наверняка была бы не прочь остаться последней дочкой.

Правда, я несколько лет просила собачку, но иногда мне хотелось и сестричку. Так оно и вышло; между мамой и папой начался разлад, поэтому он завел себе другую, а мама тоже завела себе другого.

Он и его новая пассия решили, что их должно объединить нечто общее, поэтому пилюлями «антибеби» пренебрегли, а в результате родилась девочка, названная в честь отцовской матери, и вот теперь Лена сама готова вступить в разговор.

Не, мне не к спеху. Сначала ваша очередь. Я могу обождать. Мой черед еще настанет.

Пату и Жоржу исполнилось шестнадцать, мне — тринадцать, а Тадделю — почти девять, когда нам пришлось привыкать к новой сестричке.

И к её матери тоже, у которой было еще две дочери.

Однако папа на этом не успокоился, он ушёл от своей пассии, долго не знал, куда деваться с начатой книгой, искал приют то здесь, то там, чтобы напечатать рукопись на своей пишущей машинке «Оливетти».

А покуда тянулись поиски, ещё одна женщина одарила его дочкой…

Нашей дорогой Наной.

Только увидели мы ее, к сожалению, поздно, даже слишком.

Младшую королевну…

Смейтесь-смейтесь. Но звать меня здесь будут не настоящим именем, а так, как звали куклу, про которую папа написал целый цикл детских стихотворений, начинавшийся словами…

Во всяком случае, ты действительно осталась самой младшей. Вскоре папа нашел себе новую жену, после чего успокоился. А она привела с собой вас, двоих ребят, которые были моложе Тадделя и которых мы — так уже решили я и Пат — окрестили Яспером и Паулем.

Может, поинтересуетесь, подходят ли им такие имена?

Ничего, пускай.

Все равно нас зовут иначе…

…как и всех вас.

Вы оказались старше Лены и гораздо старше Наны, но сделались частью семьи, где теперь стало восемь детей, и все они, посмотрите, запечатлены на этих фотографиях — я их нарочно принесла — поодиночке, в разных сочетаниях, а тут — уже позднее — даже все вместе…

Да, видно, как мы растём, вот — я, вот — гримасничает Жорж, волосы то короткие, то длинные…

…а здесь я от скуки устраиваю сцены…

Вот Лара возится со своей любимой морской свинкой…

Таддель слоняется по дому с развязанными шнурками…

А у Лены опять грустные глаза.

Спорим, такие фотографии есть во всех семейных альбомах. Моментальные снимки, ничего особенного.

Пусть так, Таддель. Жалко только, что многие фотографии потерялись, а ведь они, сами знаете, были необычными. Очень жалко, потому что на них были сняты…

Например, Лара с собачкой.

Или взять, скажем, снимки, где по моему неизбывному тайному желанию я лечу между папой и мамочкой на гигантской цепочной карусели. Ах, до чего было здорово…

А фото, где над Тадделем красуется его ангел-хранитель…

Или серия с Паульхеном на костылях…

Во всяком случае — факт, что все фотографии, и обычные, и пропавшие необычные, были сняты Старой Марией, потому что она, только она…

Нет, о Марихен скажу я. Всё началось, как в сказке: жила была женщина-фотограф; одни называли её Старой Марией, Таддель прозвал её Старушенцией, а для меня она была Марихен. Она всегда считалась почти членом нашей разношёрстной семьи. Неизменно была с нами, сначала в городе, потом в деревне, сопровождала нас, когда мы выезжали на каникулы; она прицепилась к отцу — ну, правда же, — как репей, и, может, даже…

К нам она тоже сильно привязалась, поэтому стоило только загадать желание…

Я и говорю: с самого начала, когда нас было двое, потом трое и четверо, она нас постоянно снимала, или «щёлкала», едва отец, бывало, скажет: «Щёлкни, Марихен!»

В дурном настроении, а такое на неё накатывало частенько, она ворчала: «Я для вас всего лишь Щелкунчик».

Ну, положим, щёлкала она не только нас, детей. Папочкины женщины тоже попадали в её объектив, одна за другой; вот смотрите — сначала наша мама, которая на каждом фото выглядит так, будто исполняет балетный номер, потом идет мать Лены — у неё всегда обиженное лицо, за ней следует мама Наны, она всегда над чем-нибудь смеется, а дальше — последняя из четырёх женщин: мать Яспера и Пауля, с кудряшками которой любит играть ветер…

С ней наш папочка наконец успокоился.

Рекомендуем обратить внимание