Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

 Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 Захаживайте в гости:

 www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

русская литература / КУЛЬТУРОЛОГИЯ / Литературоведение

icon Гоголиана и другие истории

book_big

Издательство, серия:  Издательство Ольги Морозовой 

Жанр:  русская литература,   КУЛЬТУРОЛОГИЯ,   Литературоведение 

Год издания: 2013 

Язык текста: русский

Страна автора: Россия

Мы посчитали страницы: 392

Тип обложки: 7Б -Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Оформление: Частичная лакировка

Измеряли линейкой: 195x131x19 мм

Наш курьер утверждает: 362 грамма

Тираж: 2000

ISBN: 978-5-98695-056-3

buy не можем раздобыть »

Закончился тираж... но не надежды на переиздание :)

Может, из-за причудливых сплетений света и тени, реальности и чертовщины всего происходящего с великим писателем, эти небольшие рассказы кажутся подлинным источником сведений о жизни Гоголя. Все рассказы встают в единый узор текста и вместе создают совершенно трёхмерную, почти борхесовскую картину. 

Любовь Беляцкая, член Большого жюри премии «Национальный бестселлер» 2012 

Особенность повести «Гоголиана» заключается в необычности жанра – это не столько проза, сколько документальное сообщение об интересных и подчас удивительных фактах из жизни Гоголя. Созданию текста предшествовала длительная научная и исследовательская работа. Многие факты могут показаться вымыслом, но Отрошенко заверил, что все они достоверны: «Я просто люблю использовать реальность, которая выглядит как фантасмагория».

Персонажи «Тайной истории творений» - Овидий, Катулл, Тютчев, Пушкин, Ходасевич, Гоголь, Платонов, Ницше, Шопенгауэр и другие - предстают перед читателем в такие моменты своего бытия, которые не поддаются рациональному объяснению. По жанру это своего рода эссеистическая проза. Именно поэтому автор называет свои работы эссе-новеллами - каждая из них содержит острый сюжет, который развивается по законам художественного повествования, оставаясь при этом в рамках фактической достоверности. 

За циклом «Языки Нимродовой башни» стоит предложение глянцевого журнала написать произведение в 72 слова. Отрошенко написал один рассказ, а после решил продолжить и развить эту идею. Цикл же «История песен (рассказы о Катулле)» полностью вымышлен. Идея создать эти рассказы возникла во время поездки в Италию, когда писатель увидел в Сирмионе памятник Катуллу, искажающий, по его мнению, истинный облик древнеримского поэта. Отрошенко реконструировал его биографию из стихотворений и предположил, как каждое из них было написано.

«Жанр, в котором выступает Отрошенко, можно было бы назвать художественной публицистикой, хотя, разумеется, это не вполне точно. Отрошенко свободно переходит от историко-литературного эссе, где подлинные события и реальные имена лишь даются в специфическом авторским освещении, оставаясь при этом реальными и подлинными, иными словами, вся суть здесь в особой авторской оптике, -- к произведениям иного характера, в которых подлинное уже растворяется в авторской фантазии; фантазия выступает на первый план, но историческое основание для фантазии все же есть. Таковы рассказы о Катулле, например. Наконец, в последней части книги есть и тексты, в которых авторское воображение уже не сковывает себя обращением к исторической реальности. Поэтому символично, что открывается сборник эссе, посвященными Гоголю. И не просто Гоголю. Отрошенко пишет о том, как Гоголь-художник активно вмешивался в жизнь Гоголя-человека, как в повседневности, в привычках и поступках Гоголя открываются черты гоголевской фантастики».

Фрагмент книги:

Гоголь и Гоголь

I

Был ли он игрой природы, созданием мысли или диковинным самозванцем — неизвестно. Известно, что он был.

Не украдкой, не мельком, а открыто и основательно, словно желая сродниться с действительностью, он показывался то в новой столице, то в старой, то на окраинах империи, то за её пределами. Он вовсе не стремился быть невидимкой, этот  н е  т о т  Г о г о л ь.

Но  т о т  сумел обнаружить его лишь ближе к концу своего жизненного пути.

Взглянув однажды из Германии дальнозоркими глазами души в сторону отчизны, Гоголь вдруг ясно увидел  д р у г о г о  Г о г о л я,  самовольно разгуливающего по Петербургу, наподобие носа майора Ковалева.

Шло лето 1847 года.

Гоголь (сам, изначальный) находился во Франкфурте-на-Майне, куда он приехал 10 июня из Неаполя, заглянув по дороге в Рим, Флоренцию, Геную и Париж. Во Франкфурте он остановился у Жуковского. В гостях жил не праздно — день и ночь писал письма, трудился над одним особенным произведением, у которого ещё не было заглавия. Дел было много, и дела были важными. Белинский, Россия обрушились с жестокой критикой на “Выбранные места из переписки с друзьями”. Нужно было ответить всем — и Белинскому, и России — на злые укоры и ядовитые упреки. И Гоголь отвечал. Тому — в отдельном письме. Той — в специальном произведении, заглавие которому (“Авторская исповедь”) дал уже не автор, а Степан Шевырев, редактировавший “Сочинения Н.В. Гоголя, найденные после его смерти”.

Важным ли было среди этих дел дело о другом Гоголе, установить нетрудно. Дело было наиважнейшим.

20 июня 1847 года Гоголь отправил из Франкфурта-на-Майне в Санкт-Петербург письмо. Оно было адресовано его высокоблагородию Николаю Яковлевичу Прокоповичу — кадетскому учителю, отцу шестерых детей и поэту, драгоценному для русской литературы, впрочем, не книжечкой “Стихотворения” (СПб., 1858, изд-е Н.В. Гербеля), а тем, что он исполнял в России чрезвычайные гоголевские поручения, которые требовали, как правило, отодвинуть в сторону все обыкновенные прокоповичские заботы.

Письмо было не рядовым — напротив, оно было самым главным из всех многочисленных писем, созданных Гоголем в это германское лето на квартире поэта Жуковского в доме аптекаря Петера Зальцведеля на левом берегу Майна.

Отправленное вслед за пробной, в несколько строк, запиской, которая должна была всего лишь проверить, не изменился ли петербургский адрес Красненького (таково было прозвище Прокоповича, полученное им в гимназическом отрочестве от Гоголя за всегдашний румянец на круглых щеках), это письмо окончательно разрушало стену взаимного отчуждения, вставшую между друзьями осенью 1843 года. Не имеет значения, кто виноват был в размолвке. Красненький слишком халатно исполнил возложенное на него поручение выпустить в свет первое полное собрание сочинений Гоголя в 4-х томах. Мало того что он истратил на издание пятитысячного тиража 17 тысяч рублей ассигнациями, тогда как можно было уложиться в восемь, он еще малодушно скрывал, что нанятая им жуликоватая типография “Бородин и Ко” напечатала множество контрафактных экземпляров “Мёртвых душ” и бойко сбывала их по бросовым ценам книготорговцам обеих столиц, блокируя тем самым продажу легального тиража. Гоголь же в свою очередь слишком методично подвергал гимназического товарища в письмах словесным экзекуциям — за всё: и за то, что “не сказал о подлостях типографии”, и за то, что “подлец типографщик дал мерзкую бумагу”, и за то, что “буквы тоже подлые”, — Прокопович в итоге обиженно замолчал на годы. Значение имеет другое обстоятельство. Франкфуртское письмо не только склеивало трещину, которую дала старинная дружба Николая Васильевича и Николая Яковлевича. Оно восстанавливало и саму структуру дружеских отношений — тоже старинную: Гоголь поручает — Красненький исполняет.

Поручений в письме было три.

Гоголь сначала поблагодарил однокашника за письмо, присланное в средине мая, объяснив, почему оно доставило ему удовольствие: “Я начинал уже было думать, что ты от должностных своих занятий, несколько чёрствых, заклекнул и завял. Но слог письма бодр, мысль свежа”; затем посоветовал ему “попробовать пера” в прозе, заверив его, что проза, писанная им еще в гимназии, “в несколько раз” лучше его стихов; потом дал знать, что внимательно прочитал рецензию Белинского на “Выбранные места из переписки с друзьями” в февральском номере “Современника”; после этого обрисовал своё отношение и к рецензии и к рецензенту: “..Мне было очень прискорбно… не по причине жестокости слов… я считал Белинского возвышенней, менее способным к такому близорукому взгляду…”; и наконец приступил к объявлению поручений.

Первое — было сформулировано коротко:

“Пожалуйста, переговори с Белинским и напиши мне, в каком он находится расположении духа ныне относительно меня. Если в нём кипит желчь, пусть он её выльет против меня в “Современнике”, в каких ему заблагорассудится выражениях, но пусть не хранит её против меня в сердце своём”.

Второе — вытекало из первого и было изложено ещё более коротко:

“Если же в нём угомонилось неудовольствие, то дай ему при сем прилагаемое письмецо, которое можешь прочесть и сам”.

“Письмецо” для Белинского, вложенное в конверт, было то самое (“Я прочёл с прискорбием статью вашу обо мне…”), которому суждено было привести в бешенство больного чахоткой критика и подвигнуть его на убийственный ответ (“Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов — что Вы делаете? Взгляните себе под ноги...” и т.д.).

Третье же поручение было особенное. И изложено оно было тоже по-особенному — развёрнуто, обстоятельно, со множеством деталей. Оно-то и касалось таинственного Гоголя, который на ту пору самостоятельно действовал в русской столице и о котором обычный, живущий на чужбине, Гоголь, несмотря на душевное потрясение, несмотря на “омут и беспорядок, в каком очутились все вещи мира” после публикации “Выбранных мест”, писал Прокоповичу с несокрушимой ясностью и завораживающей, хотя и избыточной, рассудительностью:

“Разузнай, пожалуйста, какой появился другой Гоголь, будто бы мой родственник. Сколько могу помнить, у меня родственников Гоголей не было ни одного, кроме моих сестёр, которые, во-первых, женского рода, а во-вторых, в литературу не пускаются. У отца моего были два двоюродных брата священника, но те были просто Яновские, без прибавления Гоголя, которое осталось только за отцом. Если появившийся Гоголь есть один из сыновей священника Яновского, из которых я, однако ж, до сих ещё пор не видал своими глазами никого, то в таком случае он может действительно мне приходиться троюродным братом, но только я не понимаю, зачем ему похищать название Гоголя. Не потому я это говорю, чтоб стоял так за фамилию Гоголя, но потому, что в самом деле от этого могут произойти какие-нибудь гадости, истории с книгопродавцами, обманы и подлоги в книжном деле. Я потому и прошу тебя для избежания всяких печатных огласок известить лично книгопродавцев, чтобы они были осторожны, и если кто явится к ним под именем Гоголя и станет что-нибудь предлагать или действовать от моего имени, то чтобы они помнили, что собственно Гоголя у меня родственника нет, и я до сих пор его и в глаза не видал. А потому, чтобы обращались в таких случаях за разоблаченьем дела или к тебе, или к Плетнёву. Тому же, кто выступает под моим именем, не худо было бы как-нибудь дать знать стороной, чтобы он выступал под собственным именем. Всякое имя и фамилию можно облагородить. Верно же будет ему неприятно, если я сделаю какое-нибудь печатное объявление”. 

Рекомендуем обратить внимание

Рецензии

  • Гоголиана Владислава Отрошенко

    2012-06-14

    М. ПЕШКОВА - Всё собираюсь в Италию, учу язык. Книги по страноведению уже не читаю, а проглатываю. Вот и новую книгу прозаика и эссеиста Владислава Отрошенко «Гоголиана и другие истории» о русских писателях в «стране сапога» одолела в два присеста. А теперь обращаюсь к автору. Кажется, о Гоголе уже написано столько за две сотни лет со дня его рождения. Вдруг современный российский писатель пишет про Николая Васильевича. Это что – такая любовь к Гоголю? Или Гоголь – это именно тот автор, чьё бытие, бытие в литературе не даёт покоя? 

    В. ОТРОШЕНКО – Вообще Гоголь вошёл в меня с детства, потому что когда я  был совсем маленький, мой папа мне почти никогда не читал книжек. Однажды я заболел ангиной, и папа – не знаю, как это пришло ему в голову, - когда у меня была высокая температура, я не мог уснуть, решил мне почитать «Вия». И я уснул, и постепенно те образы перешли в сновидения, и тогда я услышал это слово «Гоголь». Услышал его текст, и потом дома появился маленький шеститомничек Гоголя с барельефом. И вот я это всё вспоминаю сейчас и понимаю, что так получается, что какие-то вещи входят в жизнь с детства. Потом моя первая поездка в Италию была в 1996 году. Я приехал, попал в Рим и не пошёл смотреть Колизей, Форум и всё прочее – все эти достопримечательности. Я побежал первым делом, вооружившись картой, на улицу Via Sistina, при Гоголе это назвалось Via Felice. И я побежал разыскивать его квартиру. Как-то у меня было такое желание прикоснуться к этому дому, увидеть, где писались «Мёртвые души». Когда я нашёл эту табличку, что вот здесь, в этом доме, Николай Васильевич Гоголь, русский писатель, с такого-то по такого-то работал над романом «Мёртвые души», я, знаете, испытал такое счастье, как, если бы я на луну попал. Я думал, что я первый открыл это место, эту табличку, этот дом.