Сегодня с вами работает:

книжный фей Рома

Консультант Рома
VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6
Статус консультанта vilka.by

 Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс

 Захаживайте в гости:

 www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

New / ПРОЗА / израильская литература

icon Как-то лошадь входит в бар

סוס אחד נכנס לבר

book_big

Издательство, серия:  Эксмо 

Жанр:  New,   ПРОЗА,   израильская литература 

Год рождения: 2014 

Год издания: 2019 

Язык текста: русский

Язык оригинала: иврит

Страна автора: Израиль

Мы посчитали страницы: 320

Тип обложки: 7Б -Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Оформление: Частичная лакировка

Измеряли линейкой: 207x135x22 мм

Наш курьер утверждает: 338 граммов

Тираж: 4000 экземпляров

ISBN: 978-5-04-101253-3

18 руб.

buy заверните! »

Наличие: "Их есть у меня!" :)

Целая жизнь — длиной в один стэндап. 

Довале — комик, чья слава уже давно позади. В своём выступлении он лавирует между безудержным весельем и нервным срывом. Заигрывая с публикой, он создаёт сценические мемуары. Постепенно из-за фасада шуток проступает трагическое прошлое: ужасы детства, жестокость отца, военная служба. Юмор становится единственным способом, чтобы преодолеть прошлое.

 

Книга Как-то лошадь входит в бар. סוס אחד נכנס לבר. Автор Давид Гроссман. דויד גרוסמן 978-5-04-101253-3Издательство Эксмо. Беларусь. Минск. Книжный магазин Сон Гоголя (vilka.by). Купить книгу, читать отрывок, отзывы

 

«Израильский писатель Давид Гроссман чуть больше известен русскому читателю как детский автор, чем как взрослый, а именно романом «С кем бы побегать» — умной и сочувственной книгой о реальных проблемах подростков в современном Иерусалиме. Настолько реальных, что роман даже чуточку пытались запретить в России. Его взрослые книги (самая заметная из которых — роман «См. статью „Любовь”») посвящены теме Холокоста и исчезнувшего европейского еврейства, которую Гроссман исследует с некоторой даже одержимостью. Он вообще довольно яростный: известен, в частности, своей непримиримой левизной и призывами к бойкоту поселений, борьбой против оккупации Западного берега Иордана. Все это вкупе с международной Букеровской премией 2017 года и премией мира от немецких книготорговцев в 2010-м делает Гроссмана одной из самых значительных фигур современной израильской литературы. Настолько значительной, что на русский его роман 2014 года перевел сам Виктор Радуцкий — переводчик, переложивший на русский всего Амоса Оза, настолько точный и внимательный к словам, что в комментариях иногда объясняет библейские смыслы оригинала: на фоне общего состояния отечественного перевода над этими комментариями тянет всплакнуть от редкого читательского счастья.

Роман «Как-то лошадь входит в бар» при этом совсем не лёгок для перевода. Если кратко, то это несмешной роман о стендапере — точнее, об одном совсем не смешном стендапе. Его герой, пятидесятисемилетний Довале, не первый год ломает комедию на сцене. Но на этот раз специально приглашает на свое выступление зрителя — отставного судью, своего потерянного друга детства. Судья (он здесь рассказчик) не слишком жалует комедийный жанр: ведь всё важное — болезни, войны, смерти — превращается в нём «в шутку, в пародию, в карикатуру». И поначалу собирается уйти, не найдя в своем старом друге «ни милости, ни молодости». Но остаётся, увидев, как комедия на его глазах становится чем-то совершенно другим — откровением о детстве рассказчика, о его самой глубокой травме. Довале оскорбляет себя и зрителей, колотит себя по лицу и, перемежая речь анекдотами, рассказывает, как в детстве ходил на руках, чтобы его на улицах не били («кто найдёт меня, когда я вверх ногами, кто может меня поймать?»), и как комедийная карьера началась для него, когда с подростковых армейских сборов его везли на похороны, не сообщив, кто из его близких умер, и водитель всю дорогу рассказывал мальчику анекдоты, чтобы отвлечь его от горя. Зрители с такого представления уходят пачками — человек на сцене торжественно считает ушедших красным мелом на доске.

Необязательно дочитывать роман Гроссмана до конца — то есть до послесловия, где он и сам в этом признаётся, — чтобы понять, что он не очень-то представляет себе стендап. Почему-то он уверен, что стендап — это когда человек на сцене желает излить душу, а публика в зале желает слушать анекдоты. В его зале зрители нервничают, когда Довале принимается шутить про Холокост, — но настоящий стендап ровно для того и нужен, чтобы про Холокост шутить. Перформанс его героя натурально сводится к рассказыванию анекдотов, причём не самого свежего армейского качества. Прямо неудивительно, что несчастному Довале рассказывать анекдоты не хочется, а хочется делиться собственной, по выражению автора, «подлинной» историей.

Только жаль, что Гроссман не видит, что собственно стендап в его сегодняшнем виде именно таков: он даёт возможность временно стать подлинным, выстраивая при этом доверительные отношения с аудиторией, через смех в том числе. Его Довале на самом деле не исключение из правил, а вполне современный стендапер. Который вполне может посвятить целый час боли и смерти — как Лори Килмартин, автор перформанса о смерти своего отца «45 шуток о моём папе»: «Папа умер, делая то, что умел лучше всего: выращивая опухоли». Или Паттон Освальт, оплакивающий в комедийном выступлении смерть жены. В шоу «Dark» шотландец Дэниел Слосс рассказывал, как буквально стал комиком на поминках собственной сестры: его так раздражали кислые мины собравшихся, что он принялся развлекать их шутками. А это уже буквальное повторение гроссмановского сюжета. Написанное, кстати, одновременно с ним (премьера на подмостках в 2015-м, телевизионная — 2018-й). И нельзя не вспомнить Бо Бёрнема, короля неловких шуток, и его шоу «Make Happy» о депрессии и сложных отношениях со зрителем. Позже Бёрнем признаётся, что его часто охватывали панические атаки прямо на сцене, но вот зрителей его подход ни капли не смущал — у его песен десятки миллионов просмотров на Youtube, а само шоу в 2016 году возглавило все рейтинги комедийных перформансов. В общем, то, что Гроссман полагает выходом из мейнстрима, на самом деле и есть сегодняшний мейнстрим.

Роман это никак не портит, потому что он в конечном счёте не о стендапе. Он о человеке, который пытается — возможно, последний раз в своей жизни — честно рассказать, кто он такой и из чего он сделан. И это усилие, предельно откровенное, не может не вызвать неловкости — а ещё катарсиса, слёз, каких-то собственных откровений. В финале откровения от Довале рыдает весь зал — те немногие, кто от него остались. И тут именно возможность говорить напрямую, даже делая зрителю неудобно, становится для романа ключевой: он действительно весь, как его герой, неловкий, прямолинейный и откровенный — настолько, насколько может быть условно взрослая книжка. Надо сказать, что Гроссмана в русских переводах часто ругали именно за это неудобство: его герои, словно одержимые некоей болезнью, никогда не прекращают многословно, вслух страдать. Здесь же неловкость этих страданий постоянно сглаживается попыткой удержать зрительское — и читательское — внимание, и именно это помогает нам прожить их до конца».

Лиза Биргер,
gorky.media

Перевод с иврита — Виктора Радуцкого

Рекомендуем обратить внимание