Сегодня с вами работает:

         Консультант  Гоголь Николай Васильевич

www.vilka.by: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

Сон Гоголя: Пн  Вт  Ср  Чт  Пт  Сб  Вс

По выходным страна, коты, воробьи и ёлки отдыхают! А наш магазинчик «Сон Гоголя» на Ленина, 15 работает каждый день с 10 до 22!

VELCOM (029) 14-999-14
МТС (029) 766-999-6

Адрес для личных депеш: gogol@vilka.by

Захаживайте в гости:   www.facebook.com  www.twitter.com    Instagram

 
 
 
 
 
 
 
 
 

Авторы

 
 
 
 
 
 
 
 
Баннер
 
 
 
 
 
 
 
 

Книжная лавка

русская литература / ПРОЗА / американская литература

icon Ада, или Радости страсти

Ada or Ardor. A Family Chronicle

book_big

Издательство, серия:  Азбука,   Вечные книги 

Жанр:  русская литература,   ПРОЗА,   американская литература 

Год рождения: 1969  (1959-1969)

Год издания: 2015 

Язык текста: русский

Язык оригинала: английский

Страна автора: Россия

Переводчики:  Ильин, Сергей Борисович 

Мы посчитали страницы: 704

Тип обложки: 7Бц – Твердый переплет. Целлофанированная или лакированная.

Оформление: Частичная лакировка, тиснение серебром

Измеряли линейкой: 206x124x36 мм

Наш курьер утверждает: 606 граммов

Тираж: 4000 экземпляров

ISBN: 978-5-389-09541-0

buy в лист ожидания »

К сожалению, закончился тираж...

Главное, о чём я просил бы серьёзного критика — это понять, что каким бы термином или тропом я ни пользовался, цель моя состоит не в том, чтобы блеснуть остроумием или напустить туману, но в том, чтобы выразить свои чувства и мысли с предельной правдивостью и точностью.

Владимир Набоков «Твёрдые убеждения»

 

«Аду», самый большой и самый сложный из романов Набокова, можно назвать самой русской из его поздних книг. В её заглавии есть каламбур со словом «ад», в её подзаголовке — иронический оммаж Сергею Аксакову. Её первое предложение пародирует знаменитое начало знаменитого русского романа. Русским языком, культурой, литературой пропитано основное место её действия, Северная Америка XIX века, вернее, мир дворянской усадьбы, описанный в русском романе от Пушкина до Толстого и отражённый в кривом зеркале «Антитерры XX века». Более того, именно «Ада» может служить ответом второй половины XX века «Улиссу». 

Для большинства читателей «Ада» с первых же страниц представляет собой радостное переживание: оба главных героя полны интеллектуальных, эмоциональных и физических сил; их любовь, возникающая так бурно, оказывается в конце концов даже более стойкой, чем об этом мечтают сами юные влюблённые. 

Играя с повествовательными канонами сразу нескольких жанров (от семейной хроники толстовского типа до научно-фантастического романа), Набоков создал едва ли не самое сложное из своих произведений, ставшее квинтэссенцией прежних тем и приёмов его творчества и рассчитанное на весьма искушённого в литературе, даже элитарного читателя. История ослепительной, всепоглощающей, запретной страсти превращается под пером Набокова в многоплановое исследование возможностей сознания, свойств памяти и природы Времени, открыто перекликающееся с философскими идеями Анри Бергсона и прозой Марселя Пруста. Внимательный к разнородным стилистическим регистрам, трёхъязычным словесным играм и многослойным литературным аллюзиям читатель «Ады», несомненно, обнаружит скрытый за раскованной эротической образностью этический подтекст романа, увидит поглощённых взаимной страстью главных героев сквозь призму авторской идеи нравственной ответственности человека перед ближними.


Книга Ада, или Радости страсти. 978-5-389-09541-0 Ada or Ardor. A Family Chronicle Автор Владимир Набоков. Владимир Владимирович Набоков. Издательство Азбука. Серия Вечные книги. Беларусь. Минск.  Интернет-магазин в Минске. Купить книгу, читать отрывок, с

 

Фрагмент книги

Чувственная жизнь бедного Дана не отличалась ни изощрённостью, ни лепотой, но, так или иначе (он скоро запамятовал точные обстоятельства, как забываешь мерки и цену любовно пошитого пальто, в хвост и в гриву проносив его пару лет), он уютно увлёкся Мариной, семью которой знавал в пору, когда ей ещё принадлежала Радуга (после проданная господину Элиоту, еврейскому негоцианту). Как-то под вечер, весной 1871 года, он сделал Марине предложение в подъёмнике первой в Манхаттане десятиэтажной постройки, выслушал на седьмой остановке (Отдел игрушек) гневную отповедь, вниз съехал один и, дабы проветрить чувства, пустился в контрфогговом направлении в тройное турне вкруг глобуса, всякий раз придерживаясь, будто ожившая параллель, одного и того же маршрута. В ноябре всё того же 1871 года, в самую ту минуту, когда Дан обсуждал распорядок вечера всё с тем же смердящим, но симпатичным чичероне в костюме цвета cafe-au-lait, коего он нанимал уже дважды всё в том же генуэзском отеле, ему поднесли на серебряном блюде воздушную аэрограмму от Марины (доставленную с недельной задержкой через манхаттанскую контору Дана, где её по недогляду новой регистраторши засунули в голубиный лаз с пометкою «RE AMOR»); аэрограмма гласила, что Марина готова выйти за него, как только он возвратится в Америку.

Согласно воскресному приложению к газете, тогда ещё только начавшему выпускать на свои юмористические страницы ныне давно усопших «Ночных проказников» Никки и Пимпернеллу (милейших братца с сестрицей, деливших узенькую кровать) и уцелевшему среди прочих старых бумаг на чердаке усадьбы Ардис, бракосочетание Вина и Дурмановой состоялось в день Св. Аделаиды 1871 года. Двенадцать лет и восемь примерно месяцев спустя чета голых детей — одно тёмноволосое и смуглое, другое тёмноволосое и млечно-белое — получила, склонясь в жарком солнечном луче, скошенном чердачным окном, под которым пылились картонки, возможность сличить эту дату (16 декабря 1871) с другой (16 августа того же года), задним числом нацарапанной наискось рукою Марины в уголку официальной фотографии (что стояла в малиновой плюшевой рамке на двухтумбовом столе мужниной библиотеки), — фотография эта в каждой подробности — вплоть до банального всплеска эктоплазменной невестиной вуали, частью припёртой папертным ветерком поперёк жениховых штанов, совпадала с репродукцией, помещённой в газете. Девочка родилась 21 июля 1872 года в Ардисе — поместьи её мнимого отца (округ Ладора) и по тёмной причуде памяти была названа Аделаидой. За первой дочерью последовала 3 января 1876-го вторая, на сей раз самая что ни на есть Данова.

Помимо старого иллюстрированного приложения к ещё живой, но порядком уже рехнувшейся «Калужской газете», наши резвые Пимпернелл и Николетт обнаружили на том же чердаке круглую картонку с лентой, содержавшей (по словам Кима — кухонного, как выяснится в дальнейшем, мальчишки) отснятый кругосветным скитальцем предлинный микрофильм: череда романтических базаров, раскрашенных херувимов и писающих нахалят, возникающих троекратно, в разных ракурсах, в разных оттенках гелиоколора. Понятно, что мужчина, создавая семью, не станет чрезмерно выпячивать определённые сцены (вроде той, групповой, в Дамаске, где в главных ролях выступали он сам и степенно куривший археолог из Арканзаса с обаятельным шрамом в окрестности печени, — а с ними три дебелые потаскухи и преждевременное squitteroo старикана Архело — «пырсик», как шутливо назвал это явление третий мужской член теплой компании — сущий британский бриг по оснастке); и всё же изрядную часть ленты Дан неоднократно прокручивал молодой жене во время их познавательного медового месяца в Манхаттане, сопровождая сеансы чтением строго фактологических заметок (которые не всегда удавалось с лёгкостью отыскать из-за уклончивых и обманных закладок в нескольких разложенных под рукой путеводителях).

Однако лучшая из находок поджидала детишек в другой картонке — из низших слоёв прошлого. То был зелёный альбомчик с опрятно вклеенными цветами, которые Марина собирала или как-то ещё получала в Эксе, горном курорте близ Брига в Швейцарии, где она прожила какое-то время ещё до замужества — большей частью в наёмном шале. Первые двадцать страниц украшало множество мелких растений, беспорядочно собранных в августе 1869 года на травянистых склонах чуть выше шале или в парке отеля «Флори», или рядом с ним, в саду санатории («мой nusshaus», как именовала его злосчастная Аква, или Дом, как более сдержанно обозначает его, указывая происхожденье цветка, Марина). Эти начальные страницы не представляли ни ботанического, ни психологического интереса, последние же пятьдесят или около остались и вовсе пустыми, но вот срединная часть, в которой число экспонатов заметно уменьшилось, являла собою сущую маленькую мелодраму, разыгранную призраками мёртвых цветов. Цветы располагались с одной стороны книжечки, а заметы Марины Дурманофф (sic) — en regard.

Ancolie Bleue des Alpes , Экс в Валлисе, 1.IX.69. От англичанина в гостинице. «Альпийский голубок, в цвет ваших глаз».

Eperviere auricule . 25.X.69. Экс, за оградой альпийского садика экс-доктора Лапинэ.

Золотой лист [гинкго]: выпал из книги «Правда о Терре», которую отдала мне Аква, прежде чем вернуться в свой Дом. 14.XII.69.

Искусственный эдельвейс, принес`нный моей новой сиделкой с запиской от Аквы, где сказано, что он снят с «мизерной и странноватой» рождественской ёлки в её Доме. 25.XII.69.

Лепесток орхидеи, одной из 99 орхидей, а как же иначе, которыми разрешилась вчера срочная почта, доставившая их, c'est bien le cas de le dire, с виллы Армина в Приморских Альпах. Отложила десяток, чтобы снести Акве в её Дом. Экс в Валлисе, Швейцария. «Снегопад в хрустальном шаре Судьбы», — как он нередко говаривал. (Дата стерта.)

Gentiane de Koch , редкая, принёс из своего «немого генциария» лапочка Лапинэ. 5.I.1870.

[синяя чернильная клякса, случайно принявшая форму цветка или нечто, вымаранное фломастером и затем приукрашенное] Compliquaria compliquata, разновидность aquamarina. Экс, 15.I.70.

Фантастический бумажный цветок, найденный в сумочке Аквы. Экс, 16.II.1870, изготовлен собратом-пациентом в Доме, который больше уже не её.

Gentiana verna (printanière ). Экс, 28.III.1870, на лужайке у дома моей сиделки. Последний день здесь.

Малолетние открыватели этого странного и скверного сокровища так прокомментировали его:

— Я вывожу отсюда, — сказал мальчик, — три коренных факта: что ещё не замужняя Марина и её замужняя сестра залегли на зимнюю спячку в моем lieu de naissance; что у Марины имелся pour ainsi dire собственный доктор Кролик; и что орхидеи прислал ей Демон, предпочитавший отсиживаться у глади морской — его тёмно-синей прабабки.

— Могу добавить, — сказала девочка, — что лепесток принадлежит заурядной любке двулистной, она же орхидея-бабочка, что моя мать была ещё безумней своей сестры, и что в бумажном цветке, столь беспечно забытом, легко распознать весенний подлесник, которых я целую кучу видела в прошлый февраль на береговых холмах Калифорнии. Доктор Кролик, здешний натуралист, которого ты, Ван, приплел сюда ради ускоренной передачи сюжетных сведений, как назвала бы это Джейн Остин (вы помните Брауна, не правда ли, Смит?), определил экземпляр, привезённый мной в Ардис из Сакраменто, как «медвежью лапу», B-E-A-R, мой любимый, медвежью, а не мою, не твою, и не стабианской цветочницы, — вот аллюзия, которую твой отец, — впрочем, если верить Бланш, и мой тоже, уловил бы — сам знаешь как, — вот этак (по-американски щёлкает пальцами). Ты ещё мне спасибо скажи, — продолжала она, обнимая его, — что я обошлась без научного названия. И кстати, другая лапа — Pied de Lion с жалкой рождественской лиственницы, изготовлена той же рукой, — принадлежавшей, быть может, полуживому китайчику, едва дотащившемуся туда из Барклайского университета.

Рекомендуем обратить внимание